Камилла ждала ее одетой, вытянувшись на постели. Чтобы скрыть бледность, она подрумянила щеки. Не привыкшая к косметике, она наложила румяна слишком густо и выглядела, словно кукла, личико которой плохо прорисовано. И все же цвет ее лица обманул Леа.

– Сегодня утром ты выглядишь лучше. Как ты себя чувствуешь? Мы можем ехать?

– Да, очень хорошо, – выговорила Камилла, прикусив губу, чтобы не застонать.

Держась за перила и опираясь на руку Леа, она сошла со второго этажа и ценой усилия, от которого покрылась потом, смогла пересечь вестибюль гостиницы и сесть в стоящий перед подъездом автомобиль. Она вытянулась на заднем сиденье. Леа пришлось вернуться за вещами. Она этим воспользовалась, чтобы переодеться и причесаться.

Теперь Леа ехала по родным местам, и названия деревень и городов музыкой звучали у нес в ушах: Сент-Фуа-Лагранд, Кастийон-Лябатай, Совтерр-ан-Гийенн, Ла-Реоль. Леа заколебалась: должна ли она отвести Камиллу к ее свекру или в Монтийяк? Она обернулась, чтобы спросить ее мнения. Заднее сиденье было пусто.

– Боже мой! Камилла…

Что с ней еще?

– Ребенок…

Что за ребенок? Ребенок… Что она хочет сказать?

– Ребенок… – на одном дыхании повторила Камилла, приподняв голову.

О, нет. Только не теперь. Неужели этот ребенок не может немного подождать? Испуганная Леа оглянулась вокруг. Одни луга да поля под нависающим предгрозовым небом. Ну, спокойствие! Сколько времени нужно на роды? Леа пришлось признаться в душе, что она не имеет об этом ни малейшего представления. Изабелла никогда не разговаривала с дочерьми о подобных вещах.

– Давно началось?

– Вчера, но к утру прекратилось… Но только что я почувствовала, что в животе у меня что-то лопается. Тогда-то я и соскользнула. И я вся мокрая.

Схватки изогнули худенькое тело. Камилле не удалось удержаться от крика. Ее бедное личико, на котором расплывались потекшие от пота румяна, исказилось.

Когда боли прошли, Леа попыталась снова уложить ее на сиденье. Ей это не удалось.

– Не могу… извини меня.

– Замолчи. Дай мне подумать. Следующее местечко – это Пельгюр. Там обратимся за помощью.

– Нет, нет… Хочу или к Лорану, или к твоим родителям.

– Ты думаешь, что продержишься еще пятьдесят километров? – с надеждой спросила Леа.

– Да… поехали.

Всю жизнь не забыть Леа этих пятидесяти километров. Первые немецкие мундиры она увидела в Сен-Мексане и от изумления чуть не съехала в кювет. Внизу, у подножия подъема на Верделе, дорога была перекрыта. Солдат сделал ей знак остановиться.

– Es ist verboten zu weiter gehen. [1]

У Леа от растерянности вылетел из головы весь немецкий, которому с такими мучениями ее учила Руфь.

– Не понимаю.

Подошел офицер и на вымученном французском произнес:

– Проезд запрещен. У вас есть ausweis?

– Ausweis?

– Да, пропуск.

– Нет, я возвращаюсь к себе. Это наверху холма, – пальцем показывая в сторону Монтийяка, сказала она.

– Neiny нет ausweis, нет проезда.

– Умоляю вас, посмотрите сами. Моя подруга рожает… ребенок… – выговорила она, показав на заднее сиденье машины.

Офицер нагнулся.

– Mein Gott! Wie heissen Sie? [2]

– Леа Дельмас.

– Gehoren Sie zur Familie der Montillac? [3]

Он дал солдату знак открыть проезд и сел на стоявший под деревом мотоцикл.

– Поехали, я провожу вас.

Иначе Леа представляла себе свое возвращение: все собрались вместе, чтобы ее встретить, порадоваться ей, приласкать ее. Нет, сегодня ничего похожего: кругом безлюдно, пусто на ферме, в погребах, в доме, в амбарах. И даже животные словно бы исчезли. Все было спокойно, слишком спокойно.

– Мама, папа, Руфь! – кричала она, входя в дом через просторную кухню. Побежала, распахнула настежь дверь, выходившую на лестницу, которая вела к жилым покоям. Снова закричала:

– Мама, папа! Я здесь!

В столовой, в гостиной, в отцовском кабинете занавеси были задвинуты, словно солнце было слишком ярким. Леа пришлось примириться с очевидным: дом пуст. Постепенно смеркалось. Поддерживая Камиллу, немецкий офицер ждал на кухне.

– Wo soil ich Sie hinlegen? [4]