– И, говоря по чести, это тоже немало, – заметил Бут.

– Признаться, и я так думаю, – согласился его собеседник, – принимая в соображение, что моя сестра рано или поздно все же должна эти деньги получить. По правде сказать, правительство поступает не совсем справедливо, так неаккуратно выплачивая пенсии: [346] ведь уже почти два года как сестра не может получить то, что ей полагается по закону, – таково во всяком случае мое мнение.

Бут ответил, что чувствует себя очень неловко, поскольку вынужден отказать ему в такой малости:

– Клянусь честью, – продолжал он, – у меня в кармане нет сейчас и полупенса, потому что положение мое, если это только возможно представить, намного безвыходнее вашего: ведь я проиграл все свои деньги и, что еще того хуже, должен мистеру Тренту, которого вы, конечно, помните по Гибралтару, пятьдесят фунтов.

– Помню ли я его! Еще бы, будь он проклят! Я-то очень даже хорошо его помню, – воскликнул почтенный джентльмен, – хотя он едва ли меня помнит! Он стал теперь такой важной птицей, что, пожалуй, не станет и разговаривать со своим старым знакомым, но все-таки я бы стыдился самого себя, если бы добился преуспеяния таким образом.

– Каким еще таким способом? Что вы имеете в виду? – спросил Бут с живым интересом.

– Сводничеством, вот каким, – ответил офицер. – Ведь он присяжный сводник при милорде… который содержит его семью; не знаю, каким еще, дьявол его побери, способом ему удавалось бы сводить концы с концами: ведь его должность не приносит ему и трехсот фунтов в год, а они с женой тратят по меньшей мере тысячу. И она еще устраивает званые вечера, насчет которых скажу одно: назовите их сборищами непотребства – и ничуть не ошибетесь; будь я проклят, если не предпочту ходить лучше в дырявых башмаках, как сейчас, но зато быть честным человеком, или обходиться без обеда, как придется обойтись сегодня мне и моей семье, нежели разъезжать в карете и пировать с помощью таких услуг. Я, Боб Баунд, – человек честный и всегда им останусь; таков мой образ мыслей, и едва ли сыщется человек, который бы посмел назвать меня иначе, потому что если бы он это сделал, я бы лживого мерзавца тут же как следует проучил; таков уж мой образ мыслей.

– И уверяю вас, весьма похвальный образ мыслей, – воскликнул Бут. – Однако как бы там ни было, а без обеда сегодня вы не останетесь, и, если только не сочтете за труд проводить меня до дому, я с радостью одолжу вам крону.

– Видите ли, – сказал достойный воин, – если это для вас хоть несколько затруднительно, то я как-нибудь обойдусь, потому что никогда не позволю себе лишить человека обеда ради того, чтобы наесться самому… таков мой образ мыслей.

– Фу, никогда больше не заикайтесь при мне о таких пустяках, – заявил Бут. – Кроме того, вы ведь сами говорите, что сумеете возвратить мне эти деньги уже завтра, так что, поверьте, это все равно как если бы вы их и не одалживали.

Они вместе направились затем к дому Бута, где хозяин вынул из кошелька Амелии и отдал своему приятелю сумму вдвое больше запрошенной. Почтенный джентльмен растроганно пожал Буту руку и, повторив, что на следующий же день отдаст долг, тотчас поспешил в лавку мясника, где купил баранью ногу для своей семьи, соблюдавшей в последнее время пост, отнюдь не из притязаний на заслуги перед религией.

Когда гость ушел, Амелия спросила у мужа, кто этот старый джентльмен? Бут ответил, что участь таких людей, как он, позорит их родину; что еще почти тридцать лет тому назад герцог Мальборо [347] произвел этого солдата за особо выдающиеся заслуги из рядовых в прапорщики и что немногим позднее тот был уволен в запас с разбитым сердцем, в то время как нескольких юнцов, обойдя его, повысили в чине. Потом Бут пересказал ей все, что его бывший сослуживец по дороге к их дому успел сообщить ему о своей семье и о чем, хотя и более кратко, мы уже уведомили читателя.

– Милосердный Боже, – воскликнула Амелия, – из чего же тогда сотворены наши вельможи? Вероятно, они и в самом деле существа особой породы, отличающиеся от остальных людей. Быть может, они рождаются без сердца?

– Порой и в самом деле трудно думать иначе, – согласился Бут. – В действительности же они просто не представляют себе, какие несчастья выпадают на долю обыкновенных людей, – ведь последние слишком далеки от их собственного жизненного круга. Сострадание, если хорошенько вдуматься, на поверку окажется, по-моему, лишь сочувствием друг к другу людей одного положения и звания, так как они испытывают одни и те же горести. Боюсь, что нас мало трогает судьба тех, кто очень далек от нас и чьи бедствия, следовательно, никогда не постигнут нас.

– Мне припоминается изречение, – проговорила Амелия, – которое доктор Гаррисон, по его словам, нашел в одной латинской книге: «Я – человек и моему сердцу близко все, что выпадает на долю других людей». [348] Вот как рассуждает хороший человек, и тот, кто думает иначе, – недостоин этого звания.

– Дорогая Эмили, я не раз повторял вам, – возразил Бут, – что все люди – самые лучшие, точно так же, как и самые худшие, – руководствуются в своих поступках себялюбием. Поэтому, когда преобладающей страстью является доброжелательность, себялюбие предписывает вам удовлетворять ее, творя добро и облегчая страдания других, ибо вы и в самом деле воспринимаете эти страдания как свои собственные. Там же, где честолюбие, корысть, гордость и другие страсти правят человеком и подавляют его благие устремления, беды ближних занимают его не больше, чем они волнуют камни бессловесные. И тогда живой человек вызывает к себе не больше доброты и сочувствия, чем его статуя.

– Сколько раз мне хотелось, дорогой, – воскликнула Амелия, – послушать, как вы беседуете об этом с доктором Гаррисоном; я убеждена, что ему удалось бы переубедить вас, хотя мне это не под силу, что религия и добродетель – вовсе не пустые слова.

Это был уже не первый случай, когда Амелия позволяла себе такого рода намек, ибо, слушая иногда рассуждения мужа, она опасалась, что он, в сущности, мало чем отличается от атеиста; это не уменьшало ее любви к нему, однако вселяло немалую тревогу. Бут неизменно в таких случаях тотчас переводил разговор на другую тему, потому что хотя во всех других отношениях он был высокого мнения о рассудительности своей жены, но как к богослову и философу относился к ней без особого респекта и не придавал особого значения ее взглядам касательно этих материй. Вот почему он и на этот раз незамедлительно переменил тему и заговорил о делах, не заслуживающих упоминания в этом повествовании.