– Что и говорить, картина печальная, – воскликнул доктор, – и если ее последняя часть может быть уподоблена нашему теперешнему положению, то одна лишь религия, которая могла бы воспрепятствовать одряхлению государственного строя, должна удержать человека мыслящего от того, чтобы не наложить на себя руки вследствие столь безвыходных размышлений.

– С какой стати? – спросил пэр. – Зачем же накладывать на себя руки, доктор? Не сочли бы вы более разумным воспользоваться наилучшим из того, что может дать ваше время, и всем доступным для вас, коль скоро вы принадлежите к такой нации?

– А религия, выходит, должна быть отставлена за ненадобностью? – воскликнул доктор.

– Если я должен высказать свое собственное мнение, сударь, – ответил вельможа, – то вы знаете, что мой ответ будет отрицательным. Но ведь вам слишком известны дела мирские, и мне не надобно объяснять вам, что поведение политиков основывается отнюдь не на принципах религии.

– Весьма об этом сожалею, – заявил доктор, – но в таком случае я буду увещевать их во имя чести и порядочности; вот язык, на понимание которого они, я надеюсь, по крайней мере притязают. Так вот, отказать человеку в должности, которую он заслуживает, и отдать ее другому, который ее не заслуживает, это очевидная несправедливость и, следовательно, такой поступок несовместим ни с честью, ни с порядочностью. Однако это не только несправедливый поступок по отношению к данному человеку, но и по отношению к обществу, для блага которого, в первую очередь, и учреждаются все общественные должности, или обязаны учреждаться. Так вот, это благо никогда не может быть достигнуто вполне, иначе как при условии использования каждого соответственно его способностям. До тех пор, пока истинные заслуги остаются в небрежении в угоду чьим-либо пристрастиям или прихотям и людей назначают на должности, не обращая ни малейшего внимания на их способности и бескорыстие, положение дел в таком государстве всегда будет плачевным. Таким было, по свидетельству Ливия, положение в Капуе [352] незадолго до ее окончательной гибели, и последствия этого вам, милорд, прекрасно известны. Однако, такого рода несправедливость влечет за собой, милорд, еще одно бедствие, заключающееся в том, что она явно приводит к разрушению добродетели и одаренности народа, ибо лишает людей поддержки и поощрения, которые призваны содействовать духу соревнования и вызывать в людях стремление добиваться превосходства в каком-нибудь искусстве, науке или ремесле. Данное обстоятельство более других внушает к такой стране презрение ее соседей, ибо какое мнение может составиться в других государствах о ее правителях и будет ли внушать страх ее войско? И именно благодаря тому, что Оливер Кромвель [353] избегал этой ошибочной практики, репутация Англии достигла при нем высоты, какой она никогда еще не достигала. Я прибавлю еще только один довод, который основывается на самом узком и эгоистическом политическом соображении: подобная практика неизбежно порождает внутри страны всеобщее недовольство и ропот, поскольку люди способны терпеть предпочтение себе других лишь в том единственном случае, – когда признают соперников достойными награды. Вспомним слова одного из величайших людей, каких когда-либо рождала наша страна: [354]

С какой ревнивой враждебностью должна любая нация взирать на то, как ее принуждают оказывать поддержку шайке людей, которая, как все прекрасно понимают, неспособна служить интересам государства и причиняет своей стране двойное зло: бездарности занимают должности, к которым непригодны, и заступают дорогу тем, кому они по плечу.

– Неужто вы в самом деле полагаете, – спросил вельможа, – что какой-нибудь министр мог бы удержаться у власти в этой стране, руководствуясь рекомендуемыми вами принципами? Вы полагаете, что ему удалось бы справиться с оппозицией, если бы он не угождал своим друзьям, назначая их на должности, зачастую вопреки своим желаниям и своему мнению?

– Да, я действительно так думаю, – подтвердил доктор. – Разумеется, если министр вознамерился на этой службе успешно осуществлять свой символ веры, «не делая всего того, что он должен делать, и делая все то, чего он не должен делать», такому министру, я признаю, действительно придется прибегать к подобным уловкам, [355] дабы расстроить замыслы оппозиции, как вам угодно было выразиться; но ведь у Шекспира где-то сказано:

Однако, если напротив того, он предпочтет руководствоваться истинными интересами своей страны и принимать в соображение только важные и национальные вопросы; если он не станет впутывать свою страну ни в какие союзы и распри, кроме тех, которые действительно отвечают ее интересам; если он не будет взимать налоги сверх того, что необходимо, и не станет учреждать никаких гражданских и военных должностей, кроме жизненно важных, а на имеющиеся должности будет назначать людей самых неподкупных и даровитых; если он посвятит хотя бы небольшую часть своего времени расширению нашей торговли и еще малую толику – упорядочению нашей системы управления, – если он все это осуществит, то готов поручиться, милорд, что у него не будет никакой оппозиции, замыслы которой надо было бы расстраивать, или же он расстроит их, привлекши оппозицию на свою сторону справедливостью своего управления. Такой министр может, выражаясь языком юридическим, в любой момент довериться своей стране, и он удалится на покой, снискав почет и уважение.

– И вы в самом деле полагаете, доктор, усмехнулся, – вельможа, – что такой министр когда-нибудь существовал или когда-нибудь появится на свет?

– А почему бы и нет, милорд. – спросил доктор. – Для этого вовсе не требуются необычайные способности или редкостная добродетель. И такому министру вовсе нет нужды являть собой пример крайнего самоотречения. Он будет обладать властью, добрым именем и богатством и притом в куда большей степени, нежели когда-нибудь мог бы приобрести, придерживайся он противоположных взглядов. Он будет обладать всем этим в куда большей мере и с куда большей надежностью.

– Прошу вас, доктор, – позвольте задать вам еще один простой вопрос. Вы в самом деле верите, будто хоть один человек на свете стал когда-либо мошенником по своему выбору?

– Признаться, милорд, мне неловко ответить на этот вопрос утвердительно, но, боюсь, что жизненный опыт наверняка бы подтвердил такой ответ. Общественное мнение способно подчас склонить людей к ошибочному суждению о необходимости мер, в которых на самом деле нет надобности. Или же человек с хорошими наклонностями обнаруживает, как в его ведомстве все безнадежно развращено беззаконными действиями его предшественников, и, отчаявшись в своей способности исправить положение, смиряется с ним, как Авгий [357] мирился с нечистотами в своих конюшнях, не потому что считал, будто так лучше или будто конюшни без грязи вообще не бывает, а потому что отчаялся, достанет ли у него сил очистить их.

– Ну, в таком случае я задам вам еще один, последний вопрос. Полагаете ли вы, что если бы нашелся министр, который бы отвечал вашим требованиям, то люди поверили бы, что он и в самом деле таков?

– Что ж, сказать по правде, милорд, – согласился доктор, – я думаю, что их можно было бы понять, если бы они не сразу этому поверили. Но позвольте, ваша милость, в свою очередь ответить на это другим вопросом. Как по-вашему, милорд, жители Гренландии, увидя свет солнца и ощущая его тепло после долгих месяцев холода и ночного мрака, поверят тому, что оно и в самом деле светит им?