– Неужто, милорд, вы всерьез просите меня оказать поддержку полковнику? – изумился доктор.

– Отчего же нет, – ответил милорд, – и почему вы в этом сомневаетесь?

– Да по многим причинам, – ответил священник. – Во-первых, как вашей милости, наверное, прекрасно известно, я старый знакомый и друг мистера Фейрфилда. А посему вы можете не сомневаться, что то небольшое влияние, которым я пользуюсь, я, конечно же, употреблю для его поддержки. Я, разумеется, не слишком-то вникаю в эти дела, поскольку считаю, что это не подобает моему сану. Однако в той мере, в какой я считаю приличным проявить свою заинтересованность, я буду, несомненно, на стороне мистера Фейрфилда. Конечно, я поступил бы так, даже если бы знал их обоих только понаслышке: один из них – сосед, владелец большого поместья, человек здравомыслящий и благоразумный, известный честностью и преданностью истинным интересам своей страны, а другой – человек здесь чужой, юнец, джентльмен удачи и, насколько я мог умозаключить из непродолжительной беседы с ним, полковник – человек весьма недалекий и совершеннейший невежда.

– Невежда, дорогой друг? – переспросил вельможа. – Позвольте, да ведь он обучался при дворах половины европейских государств.

– Возможно, что и так, милорд, – ответил священник, – но я всегда останусь в этом отношении педантом и буду считать неучем любого человека, не получившего никакого образования. На основании собственного опыта я берусь утверждать, что во всей английской пехоте едва ли сыщется рядовой, который был бы невежественнее этого самого полковника.

– Что ж, если вы имеете в виду латынь и греческий, – заметил милорд, – так ведь в армии в них нет особой надобности.

– Возможно, что и так, – сказал доктор. – Пусть тогда подобные личности занимаются своим делом. Ведь невежественный человек если и пригоден к какой-нибудь цивильной должности, то самой низкой. Говоря начистоту, если вы, милорд, дружески относитесь к полковнику, то сделали бы благое дело, посоветовав ему оставить свои поползновения, в которых, я уверен, у него нет ни малейшей надежды на успех.

– Что ж, сударь, – отвечал милорд, – коль скоро вы решительно против нас, я отвечу вам с такой же откровенностью и скажу вам прямо, что ничем не могу помочь в вашем деле. Более того, самое лучшее, что я могу сделать, это никому о вашей просьбе не заикаться: ведь если я назову имя вашего офицера и скажу, что вы за него просили, то после всех ваших заявлений он, возможно, не получит никакого места до конца своих дней.

– А разве его собственные достоинства, милорд, не являются наилучшей рекомендацией? – воскликнул доктор.

– Помилуйте, дорогой мой, дорогой мой друг, – протянул милорд, – ну какие там могут быть особые достоинства у младшего офицера?

– Без сомнения, милорд, те самые достоинства, которые должны служить ему рекомендацией на должность младшего офицера. И как раз эти самые достоинства дадут ему в дальнейшем право служить своей стране в более высоком звании. И можете мне поверить, у этого молодого человека не только хорошее сердце, но и хорошая голова. А те, кто понимает в этом деле, говорили мне, что для своих лет он отличный офицер.

– Весьма возможно, – согласился милорд, – но ведь офицеров с точно такими же заслугами и не меньшими достоинствами, которым нечем прокормить себя и свою семью, хоть пруд пруди.

– К крайнему бесчестью для нашей нации, – перебил доктор, – и мне очень прискорбно, что об этом можно говорить, даже не погрешив против истины.

– Да и может ли это быть иначе? – возразил милорд. – Неужели вы думаете, что возможно обеспечить всех людей, имеющих какие-либо заслуги?

– Да, несомненно, и притом без особого труда.

– Каким же это образом, скажите на милость? Клянусь, мне будет очень интересно узнать.

– Единственным способом – не радеть о тех, у кого этих заслуг нет. Людей любого звания, имеющих заслуги, боюсь, не так уж много, чтобы мы принуждены были морить их голодом, если только вследствие нашего безнравственного попустительства свора проходимцев не будет пожирать их хлеб.

– Ну, все это чистейшая утопия, – возразил лорд, – химера в духе республики Платона, которой мы забавлялись в университете, политика, несовместимая с действительным состоянием человеческих дел.

– Но ведь мы же с вами читали, милорд, – настаивал доктор, – о государствах, в которых подобные учения были осуществлены на практике. Какого вы, например, мнения о римской республике в первые века, о Спарте и даже об Афинах в некоторые периоды ее истории?

– А такого, доктор, – воскликнул милорд, – что все эти представления уже устарели и давно опровергнуты. Пытаться применить принципы управления, почерпнутые из греческой и римской истории, к нашей нации нелепо и невозможно. Но если уж вам так угодно равняться на римские образцы, обратитесь тогда к тому периоду республики, который более всего схож с нашим временем. Неужели вам неизвестно, доктор, что более развращенной нации, чем наша, на земле еще не бывало? Так неужели же вы намерены управлять таким народом, руководствуясь строгими принципами честности и добродетели? [351]

– Что ж, если народ так развращен, – ответил священник, – то сейчас, я думаю, самое время исправить его, в противном случае британскую свободу постигнет та же самая участь что и римскую; ведь гниение организма политического так же естественно ведет к его гибели, как и гниение организма естественного.

– Благодарю вас за такое уподобление, – произнес милорд. – Поскольку природному организму, как вы, наверно, согласитесь, свойственны период молодости, период зрелости и период старости, то, когда наступает этот последний, тщетны были бы любые ухищрения, дабы возвратить ему молодость или мощь зрелости. Точно такие же периоды свойственны любому крупному государству. В период своей молодсти с помощью ремесел и войн оно достигает процветания и могущества. Некоторое время государство наслаждается этим и благоденствует, и тогда о нем можно сказать, что оно достигло периода своей зрелости, пожиная внутри все преимущества и блага мира и устрашая внешних врагов угрозой войны. Но в конце концов именно это процветание развращает нравы и тогда наступает период старости. Добродетель и ученость, искусство и трудолюбие приходят постепенно в упадок. Народ погрязает в праздности, роскоши и пороках. Он охвачен разложением внутри страны и вызывает презрение за ее пределами, он пребывает в столь жалком и мучительном состоянии, что напоминает одряхлевшего человека, вступившего в последний период своей жизни и равнодушно взирающего на приближающуюся кончину.