Мара не просто могла это так оставить, не могла промолчать.

– Вы навестите своего сына, милорд?

– Нет, - ответил тот, не глядя на нее.

– Как удобно, - пробормотала она презрительно.

Вейдер развернулся к ней - застигнув врасплох силой своей злости:

– Ты ничего не знаешь об этом!

Несмотря на шок, Мара не испугалась, ее положение обеспечивало защитой даже от Вейдера, и, как бы там ни было, она не собиралась вступать с ним в честное противостояние, в котором не могла бы одержать верх. Нет, она никогда не сражалась по правилам. Ни в физической борьбе, ни в словесной.

– Я знаю Императора, и знаю, что он сделает. Так же, как и вы.

Но и Вейдер безусловно был готов следовать ее примеру:

– И почему это волнует тебя?

Не зная, как резонно ответить, Мара надолго замолчала. Чуть подождав, Вейдер отвернулся; в его интересах было закончить разговор.

В интересах Мары было его продолжить.

– В любом случае я сомневаюсь, что он узнал бы вас сейчас.

О, это был сокрушительный удар. Она удовлетворенно наблюдала, как он напрягся, услышав ее небрежно язвительные слова.

В течение долгих секунд Вейдер смотрел на нее; но как раз, когда она думала, что он может действительно проявить какую-то каплю человеческого сострадания к сыну, тот вновь отвернулся, произнося слова каменным голосом:

– Если бы он сделал, как я сказал ему, я бы смог защитить его. Я привел бы его сюда как ситха, обладающего мощью устоять перед любым врагом.

Весь ее гнев и расстройство вспыхнули при этом безучастном отказе:

– Для вас! Чтобы удалить последнее препятствие к вашему приходу к власти. Единственное препятствие, на которое нет ни сил, ни решимости убрать самому.

– Будь осторожнее, - проворчал он, подходя близко к ней.
– Ты не настолько вне моей досягаемости, как считаешь.

– Ни вы вне моей, - заверила она, не собираясь отступать перед лицом этой вырисовывающейся угрозы.
– Я знаю, что вы хотите - чего вы всегда хотели.

– Я служу своему мастеру, - пророкотал Вейдер басовым тоном, ударяющим ей в грудь.

Но она стояла на своем:

– Для чего?

– Для всего, что он пожелает, - ложь прозвучала легко и естественно, он говорил ее очень много раз и верил ей сам. Пока не появился его сын, запуская старые амбиции с новой силой.

– И жизнь вашего сына не имеет особого значения при этом?
– спросила Мара.

Она знала Вейдера слишком хорошо - знала точно, как его спровоцировать и как сломать защиту - так, как она сделала сейчас.

– Возможно, ты просто не способна понять. Это - его судьба. Он станет более могущественным, чем любой джедай, чем любой ситх. Более могущественным, чем Император.

Она склонила голову:

– Это - измена.

– Это - судьба. Даже Император соглашается с этим. Даже Люк, в конечном счете, должен будет подчиниться ей. Он не может больше избегать своего предназначения…

– Нет никакой судьбы. Мы сами создаем ее. Не пытайтесь оправдать свои действия.

– Он создал эту судьбу? По своему выбору он сейчас здесь?
– понукал Вейдер, заставляя ее замолчать.
– Ты думаешь, мне хотелось видеть, как ему причиняют боль?

Последние слова смутили Мару - расстройством в голосе, неловкостью. Это смягчило ее собственный голос в ответ, хотя она и не смогла скрыть вызов в нем.

– Вы доставили его сюда – к Императору.

Вейдер отвернулся, сохраняя все те же эмоции:

– Если он сделает так, как ему приказывают, ему больше не причинят никакого вреда.

– Вы же знаете, что он не станет подчиняться, - Мара шагнула в сторону, чтобы попасть в поле зрения Темного Лорда, требуя к себе внимания.
– Я знаю, что он не сделает этого, а я - только наблюдатель. Как можете вы думать по-другому!

– В конечном счете он подчинится, - невозмутимо ответил Вейдер. И Мара знала, что он прав - но она знала и цену этого.

– Да. Что бы Император ни хотел от него, он сделает это, - согласилась она в протяжном вздохе.
– Но это будет не Люк Скайуокер. Люк Скайуокер исчезнет, вытесненный новым ситхом Императора.

Вейдер медленно повернулся к ней, хотя Мара понятия не имела, смотрит он на нее или нет позади своей обсидиановой маски. Было непонятно, чувствовал ли он вообще что-нибудь, слыша правду в ее словах - вину, сострадание, потерю.

И было непонятно, почему она чувствовала все это.