Шрифт:
— Ты смеешься надо мной, княже, — сурово произнесла Рогнедь. — Тогда я отказала твоим послам, а только что, как ты слышал, прокляла час, когда поступила так… То, что было, прошло, то, что происходит сейчас, — ох, как все это страшно, кияже. Однако, говорю, я жду твоего слова, ибо хочу, чтобы нам с тобой было хорошо…
— Нам и будет хорошо! Ты справедливая, смелая, добрая. Я, слышишь, Рогнедь, тоже буду справедливым, хорошим, добрым с тобой…
Он двинулся вперед, все больше приближаясь к ней, охватил руками ее стан.
— Хорошая моя! Чудесная! — вырвалось у него.
— Что я делаю! Боги! — воскликнула она, порывисто вскинула руки и обняла его за шею. Он поцеловал ее раз, и второй, и третий, она отвечала несмелыми, какими-то ищущими поцелуями.
Это была, как видно, последняя капля, переполнившая сердце Рогнеди. Владимир сел на ложе, она опустилась перед ним на колени — так повелевал древний обычай — и разула его.
И тогда Владимир склонился к Рогнеди, поднял ее сильными руками, посадил на ложе, долгим поцелуем поблагодарил за муки и страдания.
— Рогнедь — хорошее имя, — властно сказал он, — но я хотел бы называть тебя русским именем — Рогнедой. Позволишь, Рогнеда?
О, любовь — первая в жизни, неповторимая, манящая! Ты словно цветок, распустившийся ночью, свежий, душистый, яркий, содрогающийся от тяжелых капель росы, полный животворных соков, дрожащий в томной надежде и напряжении, отдающий нектар, всю таинственную силу прелестному мотыльку, труженице-пчеле и целующий теплую щеку, которая склонилась над ним.
У нее было сильное, но нежное и гибкое тело, ее поцелуи напоминали солнечное тепло, ласки были похожи на морские волны; и разве же молодой, мужественный Владимир не походил на нее?
Только на рассвете лодия их любви прекратила свое плавание в море беззаботного счастья. В призрачном свете нового дня Владимир посмотрел на нее усталым, счастливым взглядом. Она поверила — новгородский князь умеет быть суровым, но еще больше, должно быть, умеет быть ласковым, страстным, нежным…
— Теперь ты уедешь, княже Владимир? — тихо и очень грустно спросила она.
Положив руку ей на плечо, он долго всматривался в ее лицо, видел голубые глаза, необычайно длинные и словно даже тяжелые ресницы, бледный лоб, темные полоски под глазами.
— Да, Рогнеда, я сейчас уеду. Земля зовет, люди… Впереди тяжкая брань.
— Я знаю, всего дороже тебе брань, Киев, слава… Там ты забудешь меня.
— Нет, не забуду. Слово русского князя твердо и непоколебимо. Еще не зная тебя, я нарек тебя женой, сегодня ночью я стал твоим мужем, так и будет.
Он поцеловал ее в губы, они были уже холодными, потом теплой щекой коснулся ее лба.
Рогнеда задумалась и сказала твердо, решительно:
— Нет, княже, после всего, что случилось, и за одну только ночь ты не мог меня полюбить. Я ждала, всю ночь ждала твоего слова, но ты его не сказал. Что ж, когда будешь уже в Киеве, напиши мне в грамоте, что велит сердце, пришли гонца, чтобы я знала все… А я не забуду этой ночи. Прости еще раз за то, что называла тебя робичичем, — ты истинный князь Руси. А теперь все, княже. Поезжай счастливо! Я буду молиться за тебя так же, как молилась за своего отца и братьев…
— Рогнеда! — воскликнул он. — Я сказал тебе все, что думал.
— Если же ты, — продолжала она грустно, — не полюбишь или же уедешь и забудешь меня, я останусь одинокой и не буду тебя проклинать… Слышишь, мой единственный, любимый! Так, выходит, судили боги…
Она поцеловала его. О, каким искренним и страстным был последний поцелуй Рогнеды!
7
Князь Владимир вышел из палаты, миновал несколько переходов, где стояли вооруженные воины, и направился в трапезную. Там уже приготовили завтрак, старшая дружина была в сборе. Но никто не садился за стол, все приветствовали князя, и только когда он сел, разместились по лавкам, бряцая мечами.
— Не будем мешкать, дружина! — сказал Владимир. — Путь перед нами дальних!.
Они поели досыта, изрядно выпили. Самому Владимиру есть не хотелось, он взял лишь несколько кусочков вяленой конины, запил ее медом.
Настало время покинуть Полоцк. Князь и воеводы вышли во двор, чтобы сесть на коней, направиться к реке, а там пересесть на лодии и двигаться дальше.
Но им не так-то скоро удалось выехать. Во дворе возле терема, где стояли разбитые возы, валялись пробитые шлемы, сломанные копья, топоры, столпилось много бородатых, одетых в длинные темные платна и высокие сыромятные сапоги людей. Как только князь появился на крыльце, они стали ему низко кланяться, зашумели:
— Выслушай нас, княже Владимир! Не покидай без своего слова!
— Слушаю! — остановился Владимир на ступеньках и подал знак, чтобы кто-нибудь из старших полочан подошел к нему ближе.
Вперед вышел седобородый мужчина, на лице которого темнел широкий шрам.
— Княже Владимир! — начал он. — Мы собрались тут — полоцкие воеводы и бояре, а множество людей стоят за стенами града, чтобы сказать тебе, как много мы натерпелись от свионских конунгов, как много зла видели от князя Регволда… Правое дело свершил ты, покарав его. Но доведи, княже, дело до конца. Испокон века были мы с Русью, имели своих русских князей, вели дружбу с Киевом-градом. Просим тебя, княже, прими нас к себе, хотим быть с Русью, множество наших людей желают идти с тобой. А нас не оставляй сиротами, дай своего князя! — Окончив речь, седобородый человек еще раз низко поклонился князю, вслед за ним склонили головы бояре и воеводы, стоявшие во дворе.