О, посадник Бразд говорил теперь не так, как в те дни, когда звал людей на брань князь Святослав. Теперь он был посадником княжьим и не только Ярополка, но и сам себя хотел защитить.

А люди молчали. Над ними сияло теплое солнце, за Любечем, куда ни кинь оком, зеленели луга, из земли, словно из воды, буйно вздымались хлеба, на огородах цвели всевозможные овощи… Брани бывали прежде, до них, сколько пролито человеческой крови, чтобы защитить Русь, зачем же опять окроплять кровью родную землю, зачем брату идти на брата?

Но идти приходилось. Плывут и плывут по Днепру лодии из Киева навстречу Владимиру, дошел черед и до них; не пожалеет князь Ярополк любечан, что повелел, то и сделают посадник его Бразд и Кожема, княжьи мужи. Они словно искры огненные, где бы ты ни был — найдут, не покоришься — сожгут.

— Славен князь Ярополк! — закричал Бразд.

— Славен! Славен! — вынуждены были люди поддержать его.

И пошли они все по своим дворам. Затужили, как водится, матери и жены, заплакали дети, у которых отнимали отцов. О земля Русская, доколе ты будешь сеять не зерна, а слезы, доколе будешь умываться не водой из Днепра, а кровью, доколе будешь ковать не рала, а мечи?! Солнце плывет над землей — почему же не спалишь ты врагов, ветры веют в поле — так повейте же, ударьте в очи врагам! О земля Русская, как ты богата и как ты несчастна!

Где-то в низовьях родился и понесся среди берегов перестук весел, потом на течении Днепра показалось множество лодий: одна стая, вторая, они направлялись со стороны низкого берега к горам налево, им не было конца, а Микула все стоял и стоял на валу городища, смотрел на Днепр.

Не только Микулу встревожил этот шум среди ночи, он увидел, что неподалеку на серой земле чернеет несколько теней, вот кто-то полез по склону, за ним еще и еще.

— Плывут лодии Ярополка. Князь идет на князя… Прежде сечи бывали на Итиле и на Дунае — ныне будет сеча и тут… Ой, горе нам, горе!

Микула узнал говоривших, это были убогие любечане, люди его рода.

— Неладно, что князь идет на князя… Мир и покой должны быть на земле.

— А коли князь идет на князя, пусть ополчаются друг против друга, выходят в поле да и решают спор поединком.

— Не те ныне времена, теперь что ни князь, то и закон.

— Да что там княжий закон, у земли нашей свой закон и покон.

— Молчите, люди, ныне повсюду есть княжьи уши.

И люди на городище в самом деле притихли, повели дальше беседу вполголоса, осторожно.

— За что же сражается Ярополк, зачем зовет нас с собой? Несколько человек, перебивая друг друга, задыхаясь, шепчут:

— Заключил постыдный мир с ромеями — нам на шею жажели [134] кладет… Не мстит печенегам за кровь, обиды, слезы, побратимами их назвал, наши земли отдает… Сел в Киеве, аки коршун, братьев-князей убивает, волю у земель отобрал, вместе с Горой своей хочет нас сделать рабами…

Слов немного, а горькие они, как полынь, тяжелые, как осенний дождь, ранят нестерпимо.

— Но у нас ведь старый закон и покон, множество людей идет против Ярополка, ромеев, печенегов… — звучит в полутьме глухой голос.

Кто это сказал? Все оборачиваются в ту сторону, откуда донеслись слова, смотрят, слушают.

Микула сидел на выступе кручи, смотрел на Днепр, по которому плыли и плыли лодии.

— Был князь Святослав, и мы знали, куда идем, ради чего, с кем…

— Началось это, Микула, еще при Святославе, это его обступила Гора, он сам посадил трех сынов в землях…

— Так, — вздыхает Микула. — Гора была при Святославе и еще при Ольге, бояре и воеводы были и при них, но допрежде всего Святослав берег честь отчизны, боролся не с землями, а с врагами Руси.

Микула никогда еще не говорил так, как в эту ночь, но, может быть, он и прожил свой век, чтобы сказать это людям.

— Была ночь над Днепром, на острове Хортица, и мы с ним сидели так, как вот с вами. Я спросил, а князь Святослав ответил, что не напрасно в дальних землях умирали люди, мир и покой должны быть на нашей земле. Ярополк не бережет мира. Чего он не может поделить с братом своим?… И не Ярополку должны мы помогать — Владимир наш князь, он бережет старый закон и покон.

— А ты поведешь нас, Микула?

Сын старейшины долго думал. Но теперь он был уже не сыном старейшины: в этот трудный час он должен занять его место, взять дедовский меч.

— Поведу, люди!

— И куда ты идешь, Микула? — говорила Виста. — Добра или богатства ищешь? Так ты ж их уже искал, котомку гречихи принес…

Микула стоял и смотрел на зеленые луга, буйную поросль хлебов за Любечем, на свою ниву, уже начавшую зацветать.

— Как цветет, даже голова кружится, — он приложил руку к шраму на голове. — А что ты думаешь, может, из-за той горсти гречихи стоило мне когда-то идти на брань?! И не добра, не богатства ищу я, есть они у меня, отец Ант оставил мне сокровище, велел беречь его.