– Кто ты?
– крикнул он, поднявшись на последние ступени.

– Я Утред Беббанбургский, - сообщил я.

Он вскричал от радости - репутация была у него в кармане.

И он пришел убить меня.

Мы познали времена мира. Настали времена, когда мы засеваем поля и уверены, что доживем до сбора урожая, времена, когда наши дети узнают о войне лишь из песен поэтов. Теперь трудно представить себе другие времена, и всё же я попытался объяснить своим внукам, что такое война. Я выполняю свой долг. Я говорю им, что это плохо, что война приводит к печалям и скорби, но они не верят мне. Я говорю им, чтобы сходили в деревню и посмотрели на калек, постояли у могил и послушали вдовий плач, но они не верят мне. Вместо этого они слушают поэтов, слушают стучащий ритм песен, который учащается, как ритм сердца во время битвы, слушают рассказы о героях, мужчинах и женщинах, что шли с мечами против врагов, которые убили бы и поработили нас, слушают о воинской славе, и во дворах играют в войну, стуча деревянными мечами о плетеные щиты, и не верят, что война - штука гнусная.

И, возможно, эти дети правы. Некоторые священники ведут речи против войны, но эти же самые священники поспешат укрыться за нашими щитами, когда угрожает враг, а враги есть всегда. Корабли с драконьими головами всё еще приходят на наши берега, скотты посылают воинственные банды на юг, а валлийцы ничего не любят больше мертвого сакса. Если бы мы сделали так, как хотят священники, если бы перековали мечи на орала, то все мы были бы мертвы или обращены в рабство, и поэтому дети должны научиться владеть мечом и вырасти достаточно сильными, чтобы удержать окованный железом ивовый щит против ярости дикого врага. А некоторые познают радость битвы, песнь меча, трепет опасности.

Сигтрюгр познал это. Он упивался войной. Я до сих пор вижу, как он поднимается по каменной лестнице, лицо озарено радостью, длинный меч приближается. Был ли я похож на него, когда убил Уббу? Видел ли Убба мою молодость и рвение, мои амбиции, и увидел ли в этом свою смерть? Мы ничего не оставляем в этом мире, кроме костей и репутации, и Сигтрюгр, почти касаясь меня своим мечом, уже предвкушал, как его репутация засияет, словно яркая звезда в темноте.

И тут он увидел Стиорру.

Она стояла у меня за спиной, чуть в стороне, прижав руки ко рту. Как я это понял? Я не смотрел на нее, но всё, что случилось, мне пересказали позже, и она стояла там и всплеснула руками, чтобы заглушить крик. Я толкнул Гербрухта назад, не желая, чтобы фриз сражался вместо меня, и Стиорра теперь стояла ко мне ближе всех. Она издала негромкий крик, больше от изумления, чем от страха, хотя, наверное, пришла в ужас, смотря, как смерть быстро поднималась к нам по ступеням. Когда Сигтрюгр увидел мою дочь, то на мгновение, всего на мгновение, задержал на ней взгляд. Мы ожидаем увидеть на поле битве мужчин, но женщину? Её вид отвлек Сигтрюгра.

Это колебание длилось лишь мгновение, но его оказалось достаточно. Он смотрел мне в глаза, но увидев Стиорру, на мгновение задержал на ней взгляд, и в этот миг я ринулся вперед. Не так быстро, как раньше, и не с такой силой, какой когда-то обладал, но всю свою жизнь я участвовал в битвах, и я обрушил руку с щитом на острие его меча, отклонив его в сторону, Сигтрюгр снова посмотрел на меня, проревел боевой клич и попытался просунуть меч над моим щитом, но Вздох Змея двигался, поднимаясь, и я двигался вслед за ним, сделав шаг и по-прежнему держа щит высоко, чтобы его меч оставался наверху. Я увидел, как мой клинок ринулся к его животу, и Сигтрюгр отчаянно дернулся, чтобы избежать удара, и споткнулся о ступени, его боевой клич превратился в тревожный вопль, когда он покачнулся. Я отдернул Вздох Змея в тот самый момент, когда он справился с собой и ткнул клинком мне под щит. Это был хороший выпад, быстрое движение, сделанное человеком, еще не полностью восстановившим равновесие, и этот удар мог бы пронзить мое левое бедро, но я опустил щит на его клинок и вложил всю силу во Вздох Змея, собираясь проткнуть Сигтрюгру глотку, но тот отдернул голову.

Он отдернул голову, но на мгновение опоздал. Он еще пытался восстановить равновесие, и его голова мотнулась обратно, когда нога поскользнулась на ступеньке, а острие Вздоха Змея задело его правый глаз. Меч коснулся лишь глаза и кожи на переносице. Вытекло совсем немного крови и поток бесцветной жидкости, и Сигтрюгр покатился по ступеням, а в это время Гербрухт оттолкнул меня, чтобы прикончить его топором. И тогда Сигтрюгр снова прыгнул, но на сей раз четко спрыгнул со ступеней крепостного вала и дальше в ров, это был долгий прыжок. Упустив его, Гербрухт гневно взревел и обрушил топор на ближайшего воина, который принял удар на щит и отшатнулся, а потом шесть норвежцев последовали примеру своего господина. Они прыгнули вслед за ним с крепостного вала. Один наткнулся на острый кол, а остальные, включая Сигтрюгра, вскарабкались по противоположному склону рва.

Итак, я нанес Сигтрюгру поражение и лишил его глаза.

– Я Один!
– закричал Сигтрюгр, стоя на краю рва. Он поднял изуродованное лицо, посмотрел на меня своим единственным глазом и улыбнулся!
– Я Один, - крикнул он мне, - я приобрел мудрость!

Один пожертвовал глазом, чтобы познать мудрость, и Сигтрюгр смеялся над своим поражением. Его люди утащили его подальше от копий, что бросали со стены, но он снова повернулся, отойдя всего на десяток шагов, и отдал мне честь мечом.

– Я мог бы убить его, если бы он не прыгнул, - сказал Гербрухт.

– Он бы выпустил тебе кишки, - сказал я, - нам обоим.

Он был сошедшим на землю богом, богом войны, но бог проиграл, а теперь вырвался из зоны досягаемости наших копий.

Финан достиг ворот. Выжившие норвежцы бежали, возвращаясь туда, откуда начали нападение, и встали в стену из щитов вокруг своего раненого господина. Ложная атака на северо-западный бастион давно прекратилась, и все норвежцы теперь собрались на дороге, всего около пятисот воинов.

И их всё еще было больше, чем нас.

– Меревал, - приказал я, - время выпустить твоих всадников. Я перегнулся через внутреннее ограждение.
– Финан? Ты видел Эрдвульфа?

– Нет, господин.

– Тогда мы не закончили.

Настало время перенести битву за стены.

Меревал повел две сотни всадников в поля к востоку от норвежцев и остановился на приличном расстоянии. Они представляли собой угрозу. Если Сигтрюгр попытается отступить к Брунанбургу, то всю дорогу его будут атаковать, и он знал это.