– Девушка извинилась?

– Да. Сказала, что только что получила права и эта ее первая самостоятельная поездка. Так что мне еще повезло.

Они рассмеялись.

Ольга поймала себя на мысли о том, что стало привычней и легче.

Когда на улице холод, а в доме тепло и уют, и сквозь покрытые инеем стекла ты смотришь на столбик термометра за окном, тебе радостно от мысли о том, что ты не там, а здесь – с горячим чаем и медом. Это природная, животная, не изменившаяся за миллионы лет радость. Первобытные люди прятались от холода в пещере, у входа в которую поддерживали огонь, а в наше время для этих целей есть дома с отоплением. Впрочем, дом дому рознь. Если тебя отделяют от улицы тонкие стены и рамы с заклеенными скотчем щелями, в которые дует; если батареи не греют, а автоматы в подъезде вмешиваются всякий раз при включении масляного радиатора, то не выдержит и оптимист. Загрустит. Что уж говорить о склонном к избытку черной желчи муже, который и без того редко чувствует себя счастливым. Он бродит по дому в старом вязаном свитере, мерзнет и ненавидит зиму.

Двадцать восьмое декабря две тысячи третьего года.

Суббота.

Он на диване, а на коленях у него тетрадь.

Силясь выдавить из себя первые строки главы, описывающие приход весны, он крутит между пальцами шариковую ручку и знает, что сегодня он ничего не напишет: слова никак не складываются в предложения, а мысль то и дело уходит в сторону по пути наименьшего сопротивления. От вдохновенья не осталось и праха. Какую же мощь творческого гения нужно иметь, чтобы свежо описать весну: ручьи, капель, солнце, все эту несвежую атрибутику, – в то время как на термометре в зале плюс семнадцать по Цельсию и кажется, что улица здесь? Ф. М. Достоевский справился бы, а С. И. Грачев не может. Иной раз даже самую мелкую мысль не может вывести, эмоцию, мимику, и тогда хочется сжечь рукопись и закрыть раз и навсегда тему с творчеством, мужественно признав фиаско. Не тут-то было. Длительными безудержными потугами выдавив из себя бледное подобие желаемого, он на какое-то время снова обрящет веру в себя и продолжит.

Ему страшно. Жутко. Если и здесь ноль, то что дальше? Мещанство? Бюргерская жизнь в мире, погрязшем в материи и алчности, бок о бок с животными, мнящими себя homo sapience, с их базовыми потребностями, выродившимися в нечто жалкое и самодовлеющее? (И если они по-своему счастливы, ибо не ведают боли внутреннего раскола, то что будет чувствовать он?) Что еще? Пьянство? Бешенство? Может быть, вера, с ее смыслом жизни и культом бессмертия, с догмами и ритуалами для спасения от вредных мыслей, от темных сил внутри, от собственных демонов и сомнений? Ряса монаха и бегство от жизни за толстые стены храма?

Эх, перепрыгнуть бы в сюжете на полгода вперед, в осень, в серый октябрьский день, ветреный, грязный и мокрый, использовать бы нынешнее настроение на благо творчества, – ан нет! Срочно нужна весна. В ожидании сценария актеры молча стоят за кулисами, заранее готовые к любой его прихоти, а между тем апрель никак не наступит и на сцене нет декораций.

Может быть, хватит?

Ты знаешь: все, что напишешь сегодня, завтра отправится в мусор. Раз за разом насилуя творческие способности, ты обезвоживаешь источник, который даже в лучшие времена не был особенно полноводным, и не за горами тот день, когда последняя мутная капля высохнет на солнце и уже ничто не сможет вернуть к жизни пустыню, где ты будешь скитаться до самой смерти, мучаясь жаждой. Этого хочешь? Сходил бы лучше с Леной и Игорем в парк на елку. Якобы напуганный морозом в двадцать пять градусов, ты остался дома, заперся в промерзших бетонных стенах и занялся, так сказать, творчеством. В итоге и не родил ничего, и не сходил на елку. Сегодня ты чужой здесь. Ты полгода живешь в квартире Лены, привык, но нет-нет да и заноет что-то внутри, скрутится, встанет тромбом у сердца, и вдруг почувствуешь себя гостем. Разные вопросы лезут в голову.

«Ты счастлив здесь? А Лена счастлива? А маленький Игорь?»

«Не в деньгах, говоришь, счастье?»

«Ты хотел бы вернуться в прошлое и попробовать снова?»

Нет. Ни в благоустроенную двухкомнатную квартиру, на денежное довольствие к женщине, ни в чертову школу к Проскуряковой и Штауб, ни к самому себе полугодичной давности. Я хочу в будущее. Я хочу быть счастливым. Чтобы все было как у всех: семья, работа, любовь, дети (но только без бюргерства, без мещанства), – и не нужно оттаскивать меня назад, в прошлое, с его яркими красками и ретушью, лживо подсовываемыми памятью. Я прекрасно все помню, и, появись шанс вернуться к камню, где начертано будущее, снова пошел бы сюда. Когда появляется шанс изменить что-то, человек ищет повод оставить все как есть и убеждает себя в том, что ничего менять не нужно. Он годами так делает. Всю свою жизнь. Что касается холода и скверного настроения, так это временно. Кроме того, скоро избавимся и от некоторых лишних желаний, выращенных в период достатка на скудных почвах, удобренных Олей. И от прилипчивого чувства вины – тоже.

«Сумел убедить себя в том, что любишь Лену? – шепчет внутренний дьявол. – Скажу тебе, что нет между вами и четверти той любви, что была у вас с Олей когда-то».

Когда-то. Даже не верится, что это было: словно не с ними, а с другими мужчиной и женщиной – страстными, любящими друг друга ночи напролет, с зеленым чаем между подходами. Они не сразу заметили, что любви больше нет – двигаясь по инерции. Сколько людей так живут: в псевдосчастливых семьях, где каждый день одно и то же: рутина, скука, мелкие, и не очень, стычки, быт, а супруги коротко и сухо чмокаются перед сном и желают друг другу спокойной ночи?

Если мечтаешь о сладком сне, а не о сексе, после которого наутро ох как непросто вставать, считай, что пора что-то менять в своей жизни.

С работой так же.

Отсутствие ярких эмоций, не говоря уже о чувствах со знаком минус, подскажет тебе, что что-то не так, а дальше тебе решать, что делать. Если оставишь все как есть, то еще в течение многих лет твоя первая утренняя мысль будет о работе, куда нужно идти как на дыбу, и после этого не встанешь с кровати радостно и не помчишься вприпрыжку по улице, полный энтузиазма. Палач опытен и безжалостен. Он любит слюнтяев, лентяев, нытиков, трусов. Медленная мучительная казнь длится всю жизнь, и у каждого есть своя личная пыточная. Сергей Иванович Грачев тоже был там. Он вырвался. Не будь этого, он маялся бы сейчас бок о бок со Штауб и бегал между Олей и Леной. Свыкшись с эпитетами в свой адрес (черствый, робкий, посредственный), отпущенными собственнолично, он жил как жил и думал, что ничего нельзя исправить ни в себе, ни в жизни. Он замер, спрятался в своей маленькой тесной раковине и посматривал на мир тусклым взглядом. Черствый поганый мир. Скучные мелкие люди. Сволочи. Проскуряковы-Штауб. Зачем они? Я – зачем? Красота – где? Любовь? Будущее? Один и тот же зациклившийся сценарий день за днем.

День сурка.

Так было. Ты вспомнил?

Вырвись же вон из своей раковины, чтобы почувствовать запахи и услышать звуки, которые уже давно не чувствовал и не слышал; чтобы дышать и видеть, и пить из того ручья, из которого пил в юности. Беги! Спеши! Не так много времени осталось до того мига, как увидишь финишную ленточку и в груди навеки замрет сердце, и вечность примет тебя обратно в свое лоно, где нет времени и пространства.

Твоя первая задача – вытащить из школы Лену: из этой силосной ямы, где чувствуют себя комфортно лишь члены гнилостной кучки во главе с Галей Проскуряковой, эти черви в грязи эмоций. Она там одна. В обиду себя не даст, с иронией рассказывает ему о коллегах, а между тем его преследует тяжкое чувство, что он бросил ее и сбежал. Теперь, на новом месте, он может начать все заново – не правя ранее написанное – и чем лучше он чувствует себя здесь, тем горше его мысли о Лене. Он помнит слова Михаила Борисовича и его вопросительный отеческий взгляд из-под кустистых бровей.