– Танец? – он протянул мне руку в черной перчатке. – Следующей обещали дать гальярду, нам с вами стыдно ее не станцевать.

– Мой жених, он сейчас вернется, и я обещала ему…

– Ну не гальярду же! Идемте, прекрасная Коломбина, идемте, повеселимся.

Я протянула ему руку, он поднял меня из кресла и повел – красиво, уверенно. Кто-то из заядлых танцоров, надо полагать, завсегдатай балов и вечеринок, кавалер что надо, дамский угодник, а может, и дуэлянт. Тут полно таких. Виконт де Мальмер сгинул где-то в толпе, вино слилось с моею кровью, почему бы и не сплясать гальярду – танец родной для наших с Доктором персонажей, легкий и знойный, словно солнце далекой Италии.

И мы вышли в толпу жаждущих пляски, и музыка взяла нас и закружила, Доктор, смеясь, показывал мне белые зубы. Он танцевал хорошо, очень хорошо, и черная мантия взмывала и опадала, и это мне напомнило что-то… что? Я снова присмотрелась к подбородку, к улыбке, к раскованным движениям его рук.

Нет, не может быть.

Бред же.

И я подпрыгивала и кружилась, а сама думала: правда или нет, он или не он?

Танец закончился, Доктор глубоко поклонился мне.

– Вы прекрасны, моя Коломбина. Будьте моей, раз уж Арлекин за вами не пришел?

– Слишком уж быстро, Грациано! – я приглядывалась и прислушивалась, пытаясь понять, верна ли моя догадка. – Впрочем, отчего бы не подразнить Арлекина? Может, он скорее вспомнит о своей любви ко мне. Прогуляйтесь со мной на балкон.

Балкон, увитый плющом, тянулся по всей длине зала, туда выходили подышать свежим воздухом нетрезвые гости и влюбленные парочки.

– Там, снаружи, дождь, – предупредил меня Доктор.

– Вот и хорошо. – Про себя я подумала, что дождь – гарантия, что на балконе никого нет.

– Как пожелаете, Коломбина.

Он подал мне руку и пошел туда, куда я указала, невозмутимый слуга распахнул перед нами дверь в осеннюю темноту.

Вдоль перил горело несколько факелов на высоких подставках, пламя шипело, когда на него попадали капли. Дождь сыпался мелкий, невесомый и благодаря выступу под окнами следующего этажа на балкон почти не залетал. Я выпустила руку Доктора и направилась в дальний угол, где было потемнее и плющ, изрядно уже подмороженный, рос особенно густо. Грациано шел за мной, стуча сапогами, под балконом веселились слуги – эти окна особняка выходили во внутренний двор, за которым располагались подсобные помещения.

Я остановилась и повернулась к Доктору. Его масочный нос напоминал клюв; я потянулась, ухватилась за этот нос и сняла с него маску.

– Так не годится, – огорчился отец Реми.

– Вы с ума сошли? – спросила я.

Мы стояли друг напротив друга, напряженные, как две изготовившиеся к битве кошки, отец Реми молчал.

– Вы пьяны? – продолжила я, кладя маску на широкие перила. – Да что на вас нашло, черт побери? Как вы тут оказались?

– Приехал вместе с вашей мачехой.

Мачеха задержалась и отправилась на маскарад уже после того, как я покинула дом, а священник, значит, с нею напросился.

– Она вас взяла с собою в таком виде?!

– Неплохой костюмчик, верно? – он ухмыльнулся, как истинный фигляр. – Нет, ехал сюда я в благочестивой сутане. Но в особняке его светлости все для дорогих гостей – мне удалось переодеться и на время из сутаны сбежать. – Отец Реми сделал шаг ко мне, теперь нас разделяло несколько дюймов свободного пространства – как раз для моих юбок. – Помните, вы говорили о том, что мне никуда из нее не деться? В общем-то, вы правы, Маргарита. Но иногда, очень редко, я могу про нее позабыть. Как сегодня, например.

– Вы сумасшедший, – сказала я, глядя на него во все глаза.

Он протянул руку и взял меня за подбородок своими обтянутыми шелком пальцами, и даже через ткань меня обожгло.

– Да? – немного удивленно сказал отец Реми. – Так вы считаете меня безумным? Только потому, что иногда я имею честь казаться не тем, кто я есть? Да кому бы говорить, дочь моя Мари-Маргарита.

– Не дочь я вам никакая; вы ничтожный шут, комедиант, выскочка, вы сейчас Доктор Грациано, так я вас и буду звать. Вот она, ваша истинная сущность, да, отец Реми? – Я дернула головой, высвобождаясь; он отпустил. Каков контраст между тем священником, что отказывал даже в поощрительной улыбке моей мачехе, и тем, что стоит теперь передо мной! – Вы прогнили изнутри насквозь, обманываете всех нас показным благочестием, а сами источены червями грехов. Ткнуть вас посильнее – и рассыплетесь, словно трухлявое бревно. Так, да?

– Маргарита, – кротко сказал он и взял меня за плечи, – хватит.

И я замолчала и обмякла в его руках.

– Я говорил вам, что беспокоюсь о вас, говорил о плохих предчувствиях. Что-то нехорошее грядет, я ощущаю это, меня не обманывает мой нюх – сколько раз я в этом уже убеждался! Дочь моя, вы так молоды, так мало еще знаете жизнь, а я пожил на свете и видывал всякое. Лучше уж я запятнаю себя ношением шутовского костюма, провинюсь один раз перед Господом, чем провинюсь вдвойне и допущу, чтобы с вами что-то случилось.