– Шпаги. До первой крови. И все в масках. Без имен. – Отец Реми сунул перчатку за пояс, рядом с белым докторским платком, повернулся и как ни в чем не бывало вновь предложил мне руку: – Идемте теперь, прекрасная Коломбина.

Я едва могла идти: задыхалась от ярости. Мы вплыли в огромный танцующий зал, и мне немедленно сделалось тесно, будто слишком сильно затянули корсет, отец Реми вел меня сквозь толпу.

– Вы точно безумец, – сказала я, когда смогла говорить, – вы понимаете, что делаете?

– Конечно, – обронил он весьма равнодушно. – Мне нужна практика, а юнцам – взбучка. Не бойтесь, дочь моя Мари-Маргарита, ничего не случится ни со мною, ни с ними. Самое страшное, мы получим по паре царапин и разойдемся, довольные друг другом. Я вернусь раньше, чем вы выйдете к завтраку.

– Я поеду с вами.

Он приостановился и огляделся, никто не обращал на нас внимания. Мы стояли в конце зала, и отец Реми оттеснил меня вбок, в полутемную занавешенную нишу, так, что я прижалась спиной к портьере. Сам он уперся кулаком в стену над моей головой, а своим ненастоящим носом едва не коснулся моего.

– Не вздумайте! – прошипел он из-под маски. – Черт вас побери, Маргарита! Да поймите вы наконец, никакая опасность мне не угрожает, и что вам до опасности, даже если угрожала бы? У вас такое доброе сердце? Вы переживаете за чужого человека?

– Во-первых, – сказала я, сглотнув, – вы мне не чужой. Во-вторых, святой отец, вы правда только что сказали «черт побери»?!

– Гм, – он смутился, кажется. – Маскарадный костюм плохо на меня влияет. Все равно епитимью накладывать, так что присовокуплю.

– Нашли из-за кого драться к тому же. Из-за меня!

– А чем вы плохи, чтобы за вас драться? – удивился он.

– Да бросьте, – сказала я с презрением, – что вы притворяетесь? Вам, между прочим, грешно лгать. Драться хорошо за красивых герцогинь, за благосклонность королевы, за ярких дам. Но за меня – это же смешно!

– Вы что же, считаете себя некрасивой? – медленно спросил отец Реми. Я видела его глаза в прорезях маски – внимательные, холодные глаза.

– А у нас исповедь?.. Нет, некрасивой не считаю. Но я не та женщина, из-за которой мужчины теряют голову.

– Дочь моя Мари-Маргарита, – сказал он вкрадчиво, и от этого «дочь моя» у меня аж скулы свело, – взгляните в зеркало.

– Вы, кажется, уже давали мне этот совет.

Он сдернул с головы маску Доктора и уставился на меня, словно обжег.

– Вот и еще раз взгляните.

– Пустите, – я попыталась уйти.

– Стоп, – он без труда удержал меня. И опять это был другой отец Реми, совершенно мне незнакомый. – Стойте и смотрите, как я вам сказал, а я буду говорить.

Я, задыхаясь от вспыхнувшей к нему ненависти и непонятного жгучего чувства, посмотрела ему в лицо. За его спиной все еще текли краски бала, шум лез в уши, но через мгновение я не слышала уже ничего, кроме тихого голоса священника в костюме паяца.

– Вы, Маргарита, словно сосуд, в котором горит свеча. Вы так же красивы, как умны, а умны не меньше, чем красивы, – он поднял руку и коснулся указательным пальцем моей щеки. – Ваша кожа сияет, глаза полны тайн и обещаний, губы же… – палец задел мою нижнюю губу, – они словно лепестки роз, так же нежны. Тот, кто узнает вас по-настоящему, станет вашим пленником навеки, а те, кто не видят, просто не имеют глаз.

Его лицо надвигалось, закрывало собою мир: то ли я тянулась к нему, то ли он ко мне, однако его дыхание уже тлело на моих губах, его тепло смешивалось с моим теплом, и, кажется, мое сердце начинало слышать его сердце.

– Такие слова, – прошептала я, – не говорят священники.

– Но, дочь моя, – выдохнул он почти мне в губы, – вы же просили вам не лгать.

И на краткий миг – большего мне не было отмерено – я увидела в его лице ту самую красоту, о которой он говорил. Мою красоту. Он отразил меня, как зеркало, снова, он взял мою душу в горсть. И, не в силах вынести этого, я закрыла глаза, зная, что должно последовать, и желая этого больше всего на свете.

Ничего не случилось.

Глаза пришлось открыть.

Отодвинувшись, отец Реми как ни в чем не бывало надел маску и улыбнулся мне из-под торчащего носа.

– Еще один танец, прекрасная Коломбина? Не отказывайте, уважьте старика Грациано!

– У меня голова кружится, – сказала я чистую правду.

– Тогда я просто провожу вас к вашему жениху и, пожалуй, буду заканчивать с маскарадом.

– Пожалуйста, отец Реми. Будут неприятности, если вас узнают.

– Надеюсь их избежать. Обопритесь на мою руку. Вот так, хорошо.

Он аккуратно вывел меня из ниши в хохочущий зал и вел мимо запрокинутых лиц, мимо скрещенных взглядов, протянутых рук и пропотевших тел. И в этом путешествии, в плавном шаге отца Реми мне чудилась музыка. Не пение церковного органа, нет, – вольта.