Виконта мы отыскали довольно скоро. Он стоял и беседовал с двумя дамами в масках, при виде меня шагнул вперед, быстро и радостно. Отец Реми выпустил мою руку и поклонился хозяину дома.

– Возвращаю вам прекрасную Коломбину, виконт. Простите, что так надолго украл ее у вас.

– Ничего, ничего, Доктор, – виконт пытался понять, кто скрывается под маской, и не угадывал, я смертельно боялась, что он догадается сейчас.

– Мне хотелось бы немного отдохнуть, Бенуа, – пропела я милым голоском, слыша который мужчины обычно не могут отказать. – Мы можем пойти в гостиную? А затем я подарю вам танец, и не один.

– О, разумеется, – виконт подал мне руку.

Отец Реми поклонился снова и исчез в толпе.

– Кто этот Доктор? – спросил мой жених.

– Не знаю, – сказала я как можно равнодушнее. – Просто какой-то дворянин, и все. У вас есть бисквиты, Бенуа? Ужасно хочется бисквитов.

– В моем доме есть все, что вы пожелаете, дорогая.

Мы не успели уйти далеко: наперерез виконту бросился слуга с перекошенным от волнения лицом, и я тут же, сбившись с легкого шага, поняла: вот они, те неприятности, которые предчувствовал отец Реми.

– Ваша светлость! Ваша светлость, пожар!

– Не ори, идиот! – виконт сгреб слугу за воротник, разом растеряв всю свою вальяжность. – Где горит, что?

– Часовня, – выдохнул полузадушенный слуга, – часовня горит…

– Прошу прощения, Мари, – не дожидаясь моего ответа, виконт двинулся прочь, волоча за собой слугу. Я подобрала юбку и заторопилась следом, и тут меня бесцеремонно ухватили за локоть – в который раз за вечер.

– Нечего вам там делать.

– Отпустите меня! – я вырвалась из рук отца Реми. – Хватит уже!

И побежала следом за женихом.

Где находится часовня, я знаю: Бенуа показывал мне дом, и не раз. Ведь я должна войти сюда хозяйкой, а потому неторопливо изучала коридоры, комнаты, лестницы. И сейчас бежала, не сомневаясь, чувствуя за спиной тяжелый топот – священник, как видно, решил не отставать.

Двери в маленькую домашнюю капеллу были распахнуты, оттуда несло сухим жаром. Я остановилась, ухватившись за створку, и шагнула внутрь, отец Реми сгреб меня, не давая идти дальше.

Виконт и слуга стояли неподалеку от нас, замершие в ужасе. И было от чего.

Пылал алтарь, пылала стена над ним, и огонь танцевал вокруг огромного распятия. Эту семейную реликвию привез из крестового похода дальний предок виконта де Мальмера; с тех пор она украшала домашнюю часовню – крест высотой в сажень, красного дерева, с инкрустацией золотом, с гладким золотым Христом. Огонь вился, подкрадывался к нему и все никак не мог подобраться, хотя вокруг уже все пылало.

Но не это оказалось самым страшным.

С тернового венца Христа падали крупные алые капли. Лицо Иисуса было залито кровью.

Nosce te ipsum[16]

Отец Реми строго-настрого велел мне выбросить из головы глупости и даже не думать о предстоящей ему дуэли. Мы говорили позже, дома. Пожар в часовне потушили, хотя драгоценное распятие, конечно, обгорело, а на заляпанное запекшейся кровью кроткое лицо Христа смотреть было невыносимо. Отец Реми под шумок исчез, а когда возник рядом, то был уже в привычной сутане и конвоировал растерянную мачеху. Виконт побыстрее отправил нас всех домой: ему не терпелось найти виновников безобразия или выяснить, отчего так произошло. В часовне постоянно горели свечи, это верно, только свечи не падают ни с того ни с сего.

– Лишь по воле Господа, – сказал отец Реми, глядя в потолок кареты.

Тут уж в его словах сомневаться не приходилось: в освященную часовню дьявол не войдет. Хотя, может, это очень сильный дьявол. Мне было плохо, голова раскалывалась, а еще меня душила страшная злость.

Священник прав: что-то происходит. Если это действительно знак Господень – о чем Он пытается сказать? Что я должна сделать – или не делать?

Одно я знала точно: дуэль я не пропущу.

– Может, вам просто не ходить туда? – сказала я, когда мачеха ушла, ненадолго оставив нас с отцом Реми наедине в своей гостиной.

– Это недостойно чести дворянина – избегать дуэли, – сообщил он мне невозмутимо.

– Может быть, и они не придут. Они были пьяны и могут наутро не вспомнить.

– Тогда это на их совести и чести.

– Ненавижу вас, мужчин, – сказала я с плохо скрываемым презрением. – Вы никогда не думаете о нас. Вам лишь бы драться, лишь бы себя показать.

– Это говорите вы, дочь моя, поехавшая на бал, куда – я вас предупреждал! – не стоило бы являться.

– Ваши предчувствия начинают меня угнетать.