Здесь все уже были готовы. Они стояли молча в ряд, если точнее в три ряда – с плесенью на лицах и бельмами на глазах, с повисшими до груди выделениями из носа и рта.

Знаменский прибавил ходу, но они бросались и падали на машину со всех сторон, в том числе сверху. Казалось, что у них клейкие руки, тела, лица. Прилипнув, они колотили конечностями и дубинками по капоту, крыше и стеклу, по которому с хрустом бежали трещины; уже полетели стеклянные брызги. Резкими разворотами Знаменский сбросил всех прилипших – ошметки их кожи остались на стекле. Однако общий расклад не изменился, зараженные и заплесневевшие надвигались волной с большой длиной и высоким гребнем – настоящее цунами. Знаменский остановился – не мог он ехать, давя и ломая человеческую плоть, да и завяз бы в итоге.

Морпех вышел из машины, взял с переднего сиденья ружье, два пистолета заткнул за пояс.

– Граждане липкие уроды, разойдитесь.

Сзади завыли собаки, первая, вторая, третья. Прямо за спиной Знаменского сгрудилась целая стая бродячих собак – крепких уличных псов, потомственных бойцов.

Но «граждане уроды» решительно двинулись в бой, выглядывая бельмами глаз из прорех в плесени, покрывающей лица; некоторые – и таких становилось всё больше – бежали по головам нижестоящих.

После первых же выстрелов Знаменского псы сами ринулись в бой, разгрызая зараженным кости, хватая их за глотку, валя на землю и даже сдергивая их со «второго яруса». Животные явно не принимали этих «людей» за людей.

Опустошив магазин помпового ружья и отбросив его, Знаменский свернул в темную подворотню, где на него вышла массивная тень, вращая каменюкой на унитазной цепочке. Морпех, присев, пропустил камень над головой и в нижнем полуобороте сбил толстомясую «тень» на землю. Вращающееся орудие закончило движение, врезавшись зараженному прямо в темя. И опять пролом черепа. Прочность черепных костей у инфицированных явно изменилась. Там, где была сорвана кожа вместе с гиподермой, показалась перфорированная поверхность кости, сквозь которую сочилась зеленовато-бурая слизь.

Выглянув из подворотни, Знаменский увидел ,что и по соседней улице идут зараженные люди, причем в обоих направлениях. С этими было еще хуже, «прохожие» подергивались и конвульсировали, у некоторых слизь выделялась из ушей и сквозь трещины в раздувшемся своде черепа, где явно разошлись по швам составлявшие его кости. Их становилось все больше, словно они ощущали присутствие «чужого». Как будто из-за тесноты некоторые карабкались наверх, наступая босыми ногами на раздутые головы тех, кто оказался внизу…

Кто-то уже пробирается и сзади, из подворотни, с тяжелым сопением, шлепая голыми отечными ступнями по каменной плитке. Куда теперь?

Рядом со скрежетом тормозов и взвизгом шин остановился внедорожник с тонированными стеклами, отбросив парочку зараженных на стену дома. И хотя стекло осталось поднятым, зазвучал голос.

– Садись, солдат, если не хочешь стать одним из них. Время на размышления – миллисекунда.

Щелкнул замок дверцы и Знаменский влетел в кабину; машина резко тронулась, когда он не успел еще втянуть ноги.

– Реакция у тебя есть, – послышалось с водительского места, – а вот умозаключениям что-то мешает. Иначе бы ты не оказался в данном месте и в данное время.

Знаменский поднял голову от сидения и в этот момент машину несколько раз тряхнуло – на переднем стекле осталось несколько бурых потеков; заодно к нему прилип и скальп с длинными волосами. Сзади на дороге остались несколько лежащих тел и длинная шеренга из зараженных – на их физиономиях, обсаженных сиреневой плесенью, будто застыло удивление.

В водительском кресле сидела молодая женщина с темно-рыжими жесткими волосами; говорила она по-русски с легким акцентом, непонятно каким, кавказским, что ли. Когда полуоборачивалась, был виден миндалевидный разрез глаза и зеленая радужка.

– А вы, наверное, жена олигарха. Неужто самого Замойского? Тогда непонятно, что вы тут делаете, в неприятном месте и неприятное время, вместо того, чтобы полёживать в джакузи, занимаясь спа. Или, поскольку время обеденное, уплетать на веранде собственной виллы фондю, приготовленное Жаном на какелоне. Хотя, может, вы предпочитаете фуа-гра?

– Предпочитаю дураков в собственном масле. А фуа-гра вообще не из той оперы, темнота ты, это для Рождества. И я не жена олигарха, тем более жирного каплуна Помойского, который вообще-то предпочитает пылких мальчиков.

– Тогда я помолчу, раз у собеседника такие познания.

– И правильно сделаешь, товарищ старший лейтенант. Старлей, я угадала? Я скажу тебе, почему здесь. Одна девочка очень любила играть в куклы и занималась этим даже в рабочее время. И как обычно бывает в играх, куклы падали, ломали ножки-ручки, теряли головки. Что вообще-то мало волновало девочку. Ведь куклы – это куклы и игра превыше всего. Но как-то одна куколка ей показалась более живой, чем другие, глазками, что ли моргала… Я вот вижу, тебе слово кукла не нравится, давай иначе – плюшевый мишка.