Вверх и вниз по цепочке плодородных долин и возделанным горным склонам, где выращивают для продажи в Европе розы, гвоздики и пуансеттии. За опрятно подстриженными зелеными изгородями образцовые, как с открытки, чайные плантации, ряды зеленых кустов отходят от скопления домиков под красными крышами. Казалось бы, у этой страны не может быть никаких оснований для забот, однако многие здесь считают, что в ближайшей перспективе Кению ждут серьезные политические неприятности.

Мы поднимаемся на верх восточной стены Рифтовой долины, на высоту примерно 8000 футов над уровнем моря. Отсюда открывается ошеломляющий вид на великий простор озаренной солнцем равнины, над которой на севере господствуют серые, изборожденные расщелинами стены потухшего вулкана Лонгонот.

Долина идеальна для ранчо, и когда в фильме «Могамбо» Кларк Гейбл взирает на этот самый вид и восклицает «Горилла!», всякий подлинный кениец корчится от смеха. До ближайшей гориллы надо ехать, по меньшей мере, 500 миль.

Наш отдых нарушается ревом грузовика «мак», направляющегося из Руанды в порт Момбаса. Он лихо катит с горы, разбрасывая за собой пыль и камни вокруг надписи на задней двери: «Хвали Господа. Он милостив».

Мы останавливаемся, чтобы позавтракать свежесваренными початками, купленными у ребятишек возле дороги. Ее патрулирует отряд бабуинов, подбирающих кукурузные и пшеничные зерна, выпавшие из кузова грузовика. У самок на животе болтаются малыши; повисев таким образом пять недель, они перебираются на спину к мамаше и ездят так еще три месяца, после чего им разрешается резвиться и играть по собственной воле. Венди говорит, что большинство туристов не видит всего этого. Их доставляют на Мара самолетом.

Развлечение продолжается. Мимо сквозь бледно-золотую траву без всяких усилий скользит жираф. Бубалы и газели Томпсона пасутся под хищным оком коршунов, грифов и канюков. Чернохвостый мангуст перебегает дорогу. Поднимаясь на западную стену Рифтовой долины, мы натыкаемся на стадо из пяти или шести десятков коз, рассыпавшихся по откосу с одной стороны дороги, они лижут землю и пытаются добыть соль из проделанных ими в почве маленьких ямок.

Теперь мы едем на запад, чуть возвращаясь назад, к нашему 30-му меридиану. В Нароке мы оставляем нормальную дорогу и вновь подпрыгиваем среди благодатно сухой колеи, мимо высоких, широко шагающих масаев, обычно облаченных в красные плащи или наброшенные через плечо одеяла. Их обнесенные заборами деревни называются маньятта. Заборы ставят мужчины, предоставляя женщинам куда менее почетное право обмазывать коровьим навозом стены плетенных из жердей домов.

К концу дня мы преодолеваем 145 миль от Найроби и въезжаем в Национальный резерват Масаи Мара. В отличие от расположенного южнее Серенгети, Мара не является национальным парком, и фермерам-масаям разрешается пасти здесь свои стада. Подобная смесь диких и домашних животных, эти коровы и овцы, пасущиеся рядом с жирафами и слонами, придают резервату некое подобие Ноева ковчега.

Однако теперь человек играет внушительную роль в Маре, и, когда мы приближаемся к реке, происходит послеобеденный вывоз туристов из охотничьих домиков к целой стае микроавтобусов с открытым верхом.

Венди относится к ним с легким пренебрежением. «Если ты побывал в Африке и ночевал в домике, то провел здесь отпуск; но если был в Африке и ночевал в палатке, то побывал на сафари».

Добравшись до нашего становища на берегу реки Мара, мы видим, что рабочие пока успели только расставить палатки: уборные еще не выкопаны и кровати не собраны. Патрик, maitre de camp, возивший на сафари еще Хемингуэя, но по-прежнему выглядящий всего на двадцать пять лет, приветствует нас, торопливо знакомит с тринадцатью душами обслуживающего персонала, подает чай в чашках и отправляет знакомиться с жителями местной реки. Население ее состоит примерно из тридцати бегемотов, которые пыхтят и хрипят как скопище стариков в клубе после ленча. Большую часть дня они проводят в реке, которую покидают по ночам, чтобы поесть, и, как мне говорят, проходят при этом через лагерь. «Пока ты остаешься в своей палатке, ничего плохого произойти не может», уверяет Мартин.

На школьные лагеря здесь решительно не похоже. Палатки просторны. В задней части под крышей устроено нечто вроде туалетной комнаты: стол, зеркало и пластиковый стульчак над свежевырытой ямой. Мне поставлена старомодная кровать, фонарь с солнечной батареей и стояк для одежды, а снаружи крыша тента простирается над умывальником и парой брезентовых кресел, в которых можно превосходно посидеть перед ужином, попивая виски под аккомпанемент грубых звуков, доносящихся от реки.

Обед подали с небольшой задержкой вследствие нападения бабуинов на кухню. Мартин рассказывает нам о том, как один из клиентов решил, что к стенке его палатки прислонился бабуин, и ударил по выпуклости тяжелым фонарем. Но оказалось, что в гости к нему приходил гиппопотам, бросившийся бежать сквозь кухонную палатку. Тент сопротивления оказать не мог, и бегемот исчез в кустах, унося на себе всю кухню.

22:20. На реке тишина. Большая луна освещает серебряными лучами деревья и ее берега. Охраняющие лагерь масаи из соседней маньятты сидят возле костра и негромко переговариваются. Один из них, пожилой, с коротко подстриженными седыми волосами, встает и несколько раз проходит между рекой и нашими палатками: кольца в ушах, в руке копье, закутан в одеяло. Меня охватывает ощущение того, что всю эту сценку я видел давным-давно во сне.

День 97: Масаи Мара

Рев, плеск и вопли гиппопотамов провозглашают конец ночи, и, когда до моих ушей доносится человеческий голос, я уже давно не сплю.

«Джамбо!» — раздается бодрый голос от соседней палатки, слышится звук открываемой молнии и сонные ответы ее обитателей. 6:00 утра. На сафари в кровати не поваляешься.

Свое «джамбо» я получаю через минуту-другую. Фляжка с чаем, тарелка с печеньем и молоко в фарфоровом кувшине поставлены около моей постели, в умывальник снаружи наливают горячую воду. Одеваюсь в купленное у Кол про облачение, смотрюсь в зеркало, в 6:45 выхожу наружу, пока солнце старается навести на небо безжизненное марево.