что вовсе для меня не характерно.

Улучшить мир ничуть не властен –

увы, бедна моя природа,

зато я родственно причастен

к ораве певческого сброда.

Во мне сейчас кипит игра,

спор за земную благодать:

душа гундит, что ей пора,

а тело просит подождать.

Мы спешим и торопимся чаще,

чем иные, в ком та же сноровка;

а еврей, никуда не спешащий, –

то, скорее всего, полукровка.

Добро всегда в картонных латах

и сверху донизу в цитатах,

а зло на мягких ходит лапах,

и у него прекрасный запах.

От улочки старинной городской,

от моря под закатным освещением

вдруг полнишься божественной тоской,

невнятным и блаженным ощущением.

На старости похвастаться нам нечем:

хотя нигде не ноет, не болит,

я мыслями жестоко покалечен,

я умственного дела инвалид.

Близится пьеса к негромкой развязке,

тянутся дряхлые сутки;

раньше любил я анютины глазки,

были меж них незабудки.

Лишился я уютной тихой гавани –

зачем я поменял себе судьбу?

В Израиле хоронят в тонком саване,

в России я б давно лежал в гробу.

В нашем доме в День свободы

водку пьют и шутки шутят

те духовные уроды,

чей народ Россию мутит.

С рожденья мы отмечены клеймом,

о нём легенды смертный сочиняет,

а то, что называет он умом,

большие беды тихо учиняет.

Нашёл я дивную страну,

другой такой же нет на свете,

но ей длину и ширину

хотят урезать сучьи дети.

Хоть не люблю я дураков,

но чушь болтаю смеха ради,

и весь мой склад ума таков,

что мало есть ума на складе.

Сердце, печень, почки, уды,

нервы, мышцы и сосуды,

содрогаясь от усталости,

служат нам из чистой жалости.

Мне врут легко и невозбранно,

по мне, кто врёт – уже творец,

и те, кто умствует туманно,

и те, кто прост, как огурец.

Хандра, меланхолия, грусть и тоска –

печальный для жизни набор,

а Ленин однажды бревно потаскал

и стал оптимистом с тех пор.

Потоком лет легко несомый,

уже зажился я слегка,

и скоро струйкой невесомой

душа взовьётся в облака.

Я – праведник, и это все заметили,

а я об этом Бога не просил,

но старость – это время добродетели,

поскольку на пороки нету сил.

Не водятся в нашем душевном стакане

уныние, вялость и квёлость,

евреи веками живут на вулкане,

отсюда и наша весёлость.

Я дожил до лет, когда верю вполне,

что счастье придёт не снаружи,

что тихий покой воцарится во мне,

поскольку я слышу всё хуже.

Всё тихо пока в мироздании,

локальны отдельные стычки,

и хворост молчит в ожидании

случайно поднесенной спички.

Мне в мире ничего уже не странно,

достойное прошёл я обучение,

во мне до сей поры ещё сохранно

российское болотное свечение.

Еврей веками жил мечтательно

и вечно верить был готов,

что где-то в мире обязательно

есть место, где не бьют жидов.

Из разных свежих новостей

одна – дурного качества:

пожары низменных страстей

во мне погасли начисто.

Я к людям тянусь обречённым,

упрямо и знающе веруя,

что белое борется с чёрным,

а выигрыш празднует серое.