В саду придурковато пели птички,

и я подумал – горестно, с похмелья,

что я живу скорее по привычке,

но хуже б жил, имей благую цель я.

Когда я впопыхах и второпях,

но что-то успевал, гонимый ленью, –

бананы повисали на ветвях

рябины, и сосна цвела сиренью.

Забавно мне скользить по склону лет

и слушать наше пение пропащее,

былое сплыло, будущего нет,

но длится и гуляет настоящее.

Среди утрат, потерь, пропаж

и жалости к побитой карте

я числю тот ажиотаж,

которым я пылал в азарте.

Люблю собратьев по перу,

жалея бедных сочинителей

за их натужную игру

в певцов, пророков и мыслителей.

Я многое с собой наедине

замысливал, зовя воображение,

но чтоб решиться, нужно было мне

обдуманное чьё-то возражение.

Мне моя захудалая комната –

неслучайно любимое место,

в ней подобие тихого омута –

а кто водится, мне лишь известно.

Я прямо вижу: ночь, туман,

и пьяный лёг поспать на травке,

и вдохновенный графоман

готовит мне стихи к отправке.

Я смолоду вертелся так и эдак –

вертелся, а не гнулся и вилял –

и понял очень ясно напоследок,

что так я жажду жизни утолял.

Мы то кипим, то вмиг бессильны,

то гневны попусту, то благостны;

капризы возраста обильны,

непредсказуемы и тягостны.

К России был жесток минувший век,

её кошмарно время испытало.

Потом пылал надежды фейерверк.

А после он погас, и тихо стало.

Шаблоны, предписания, каноны,

обязанности будничной рутины,

традиции, условности, законы –

а нам порхать меж этой паутины.

Грозой бурлит разбуженный Восток,

и споры сотрясают синагогу:

одни евреи чувствуют восторг,

а многие – привычную тревогу.

Та живость, в нас когда-то бывшая,

ослабла в мимике и звуке:

у стариков душа притихшая –

она готовится к разлуке.

Всё светлое, великое, высокое

в большом завоевательном походе

сжимается в то низкое, жестокое

и тёмное, что с нами происходит.

Сначала длится срок учебный,

потом – рабочий длинный срок,

за ним – короткий срок лечебный,

а дальше – выход за порог.

Судьбу кроя по собственным лекалам,

покуда радость жить не умерла,

дружу я со стаканом и бокалом,

а также и с бутылкой – из горла.

Мне каждую полночь оконная рама

являет нехитрый окрестный пейзаж;

там пухнет луна, как замужняя дама,

а ниже – покоя немой вернисаж.

Всё в мире сотворялось неспроста,

всему на свете есть обоснования,

и нету, например, у нас хвоста,

чтоб мы могли скрывать переживания.

Довольно много видел видов

я человеческого общества,

и не улучшат индивидов

любых наук любые новшества.

Чтоб не слыть неразумными стервами,

раздражая всевластные лица,

инфузории самыми первыми

осознали, что надо делиться.

Во мне жива российская закваска:

не верю я в возвышенные речи,

и тихая шуршит во мне опаска

в течение любой с начальством встречи.

Иные наступили времена,

даря плоды безумного прогресса,

но кажется, людские племена

по-прежнему зависимы от беса.

Загадочны души моей изыски,

причина в постарении, наверно –

томит меня любовь к родным и близким,