большая редкость. Нам даны

лишь мизерность и краткосрочность.

Навидевшись америк и европ,

вернулся я в мой дом, душе любезный,

и стал сильней любить российский трёп,

распахнутый, густой и бесполезный.

Себе нашёл я в жизни место,

чтоб жечь дотла свою свечу,

мила мне жёрдочка насеста,

где я курлычу что хочу.

Память вытесняет в никуда

преданность мою вранью и блуду,

я к моменту Страшного Суда

помнить ничего уже не буду.

По жизни мы бредём на ощупь,

мечась опасно или зря,

и жить, конечно, много проще,

сыскав себе поводыря.

С утра смотрю я мутным оком,

и мне чужда цыплячья гузка;

плоды, беременные соком, –

гораздо лучшая закуска.

Когда сбылась удачная карьера

и ровно продвигаются дела,

всегда томит вопрос: какого хера

на это жизнь потрачена была?

Уже не осень – поздняя зима

берёт меня в объятия холодные,

а у меня – кружение ума

и мысли, по-весеннему свободные.

По жизни спотыкаясь я бреду,

справляясь только с пишущим орудием,

но немощность к полезному труду

я щедро возмещаю словоблудием.

Нашёл у незнакомого поэта

идею, что двоится облик мой,

что равно соблюдаю два завета:

скрывайся и таи, проснись и пой.

Я чую запах личности на слух:

слова текут, и запах есть у них,

сменяется пивным коньячный дух

ушедших современников моих.

Забылся карнавал утекших дней,

истёрлась жизни тонкая тесьма,

и ночь теперь царит в душе моей,

но – звёздная пока ещё весьма.

Что я скажу про стариканов,

давно лишившихся огня?

Жена боится тараканов

гораздо больше, чем меня.

Не согнут я ещё пока

и не ломаюсь,

я то валяю дурака,

то дурью маюсь.

Моя догадка, внятная уму,

кого-то приведёт, возможно, в ярость:

мы живы до сих пор лишь потому,

что Богу любопытна наша старость.

Тьма российских жителей сметливых

в землях поселяется других,

столько же дай Бог им лет счастливых,

сколько лет наёбывали их.

Что тянут книги в тесноте,

по мне – большая честь:

воруют книги только те,

кто жаждет их прочесть.

Ликуя, что владеет он пером

ловчее, чем пилой и топором,

в России автор быстро сознавал,

что за перо грозит лесоповал.

Не пророк я, но верится мне,

что в эпоху уже внеземную

мой потомок на тихой Луне

для пролётных откроет пивную.

Я живу в загадочной стране,

где живётся трудно и опасно

и где ты всё время на войне,

только здесь и гибнешь не напрасно.

Меня постигла расслабуха,

я стал полнейший инвалид,

и даже зов Святого Духа

меня никак не шевелит.

Устал читать я книги. Их названия –

уже несут печаль, тоску и копоть,

а дыры моего образования –

отчаялся я их латать и штопать.

Я и двигаюсь теперь еле-еле,

и не хочется идти никуда,

и душа почти не держится в теле,

а с умишком – так и вовсе беда.

От радуги цветного пузырения

у нас тепло становится внутри,

и нужно ещё время для прозрения,

что это были только пузыри.

Когда Россия распадётся

в какой-то год, пока безвестный,

то в каждой местности найдётся

на роль вождя мерзавец местный.