— Спокойной ночи, Пола, — прошептал он. И добавил совсем уже тихо: — Прощай.

Мервин Льюкас повернул за угол и, глубоко засунув руки в карманы пальто, медленно пошел по темной, обсаженной деревьями улице. Он снова вспоминал письмо и снова переживал ту радость и бесконечное облегчение, которые оно ему принесло.

Он ждал целый месяц, надеясь и сомневаясь, и порой уже серьезно опасался, что его письмо к сэру Бенедикту будет возвращено ему через Рокуэлла вместе с предупреждением об увольнении. И вот это лаконичное приглашение. Он попытался выкинуть из головы всевозможные предположения и догадки. Скоро, думал он, все станет ясно.

Это был массивный особняк, отступивший под прикрытие деревьев; к нему вела усыпанная песком подъездная аллея. На крыльце под темным портиком он позвонил и стал ждать. Вспыхнул свет, дверь отворилась, и перед ним вырос высокий сутулый человек, который молча посмотрел на него.

— Сэр Бенедикт Аск назначил мне прийти. Моя фамилия Льюкас.

Его впустили в вестибюль с мозаичным полом и пригласили сесть в кресло ручной работы, покрытое изумительной резьбой и удивительно неудобное. Он стал ждать.

Слуга вернулся.

— Прошу вас, сэр.

Он вошел в комнату, пропитанную старостью и солидностью: кожаные кресла, письменный стол из кедра, два английских пейзажа маслом, выцветшая позолота корешков за стеклянными дверцами книжных шкафов.

Сидевший в кресле старик поднял голову. Он был страшно худ — кожа туго обтягивала скулы и проваливалась на щеках в две глубокие впадины.

— Мистер Льюкас? — сказал он. — Мне кажется, мы не знакомы. — И он протянул костлявую руку.

Льюкас почтительно ее коснулся.

— Да, сэр, я не имел этого удовольствия.

— Преждевременное заключение! — Голос был резким, и в нем чувствовалась острота мысли и некоторая злокозненность. — Однако, — добавил сэр Бенедикт более любезно, — снимайте пальто и садитесь вот в это кресло у огня. На улице холодно?

— Бодрящий морозец, — ответил Льюкас.

— Такие вечера я когда-то любил. Холодные и лунные. Хорошая прогулка в такой вечер всегда была для меня лучшим тонизирующим средством. Стимулировала мысли и энергию. Теперь же я должен довольствоваться тем, что мне удается увидеть в огне, а это по временам лежит уже за пределами реальности.

Льюкас почтительно наклонил голову. В комнате было неимоверно жарко, и он чувствовал, что начинает таять. А сэр Бенедикт говорил:

— Однако с вами, мистер Льюкас, сюда вошла реальная действительность, и я не стану просить вас смотреть в огонь. Давно ли вы работаете в «Национальном страховании»?

— Двенадцать лет.

— А сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— Я ожидал увидеть человека более пожилого. Однако Арнольд глядел в будущее и был совершенно прав.

Назвав Рокуэлла по имени, старик задел краешек прошлого, коснулся той тесной связи, которой он, Льюкас, посмел бросить вызов. И он продолжал внимательно слушать, а сэр Бенедикт говорил:

— Арнольду было тридцать два года, когда он стал управляющим. Впервые на этот пост был назначен такой молодой человек. Он был великолепен. С тех пор никто уже не производил на меня такого впечатления. Как оратор он был подлинным колдуном. Я думал, что после войны он займется политикой, но ошибся. Мне кажется, на него тяжело подействовала эта братоубийственная война. Он человек, способный мыслить только крупно. А в политике надо, кроме того, уметь мыслить и мелко. Я помню, как мы открывали новое здание на Мартин-Плейс — в тот самый день, когда была объявлена война. Речь Арнольда была шедевром. Я специально выучил четверостишие, которое он тогда процитировал:

Он вспоминал, поглаживая подбородок, смакуя каждую деталь. Внезапно он пристально поглядел на Льюкаса.

— Вы — помощник Арнольда Рокуэлла, если не ошибаюсь?

— Да, я был назначен его помощником около двух лет назад.

— Скажите мне, мистер Льюкас, что он за человек как начальник.

— Я думаю, что во многих отношениях мне следует только подражать ему, сэр Бенедикт.

— Очень тактично, но это не ответ на мой вопрос.

Льюкас осторожно сказал:

— Он не признает никаких возражений, когда речь идет об общей политике компании.

— Поскольку эта политика строится на принципах и связана с идеалами, э?

— У меня сложилось именно такое впечатление, сэр.

— И совершенно справедливое.

В выцветших глазах замерцали веселые искорки, и Льюкас обеспокоенно прикинул, к чему, собственно, может клониться эта игра в кошки-мышки.

— А на чем, по вашему мнению, следует строить политику нашей компании, мистер Льюкас?