Слоун спустился к машине, открыл капот и нахмурился. Нет, хоть он сдохнет, но эта сволочь заведется! Он обругал заевшую гайку. Ну конечно, он машину продаст, только не сейчас. Она может пригодиться, чтобы… Он устыдился своей мысли, но продолжал думать о том же. Он ведь чуть ли не год просидел взаперти — ну, им этого не объяснишь. Да и вообще они не способны понять, каково приходится человеку, пока они такие. Ходишь на службу, возвращаешься домой, ложишься спать. Смотришь в паршивое окошко, и больше тебе никаких развлечений. А квартира с каждым разом кажется все меньше и меньше.

Он орудовал ключами, и его все сильнее манила былая свобода, укрепляя смутное намерение воспользоваться родами Пегги и заполнить эти дни сусальным блеском карнавального веселья и ничем не сдерживаемой похотью.

Он принялся мурлыкать танцевальный мотивчик. Ритм щекотал его подошвы, и он в такт постукивал по картеру гаечным ключом, кружил в толпе, ощущал жаркий и быстрый пульс стремительного ухаживания, вызывал в памяти слова-пустышки — знакомый заход, мираж в пустыне последних месяцев. А потом взялся за работу всерьез. «Ну же, стерва! Ты у меня забегаешь на этой неделе, карета там или не карета! Ну и что такого, если погулять вечерок или даже два? В могиле еще належимся, а когда человек столько вытерпел, разве он не имеет права передохнуть?»

Риджби проснулся, когда было еще темно. Он лежал и думал. Мысли его были удивительно ясны, и перед ним воскресали давно погребенные подробности его жизни: недолгие школьные годы, день, когда он начал работать в «Национальном страховании», первые служебные успехи, ухаживание и брак и сразу же те непонятные годы, когда его звезда затмилась, жизнь постепенно расщепилась надвое и за тем его лицом, которое для всех было «мистером Риджби», появилось другое, известное только ему самому.

Лицо, искаженное недоверием и горечью, — он стыдился его и скрывал, а морщины покорности судьбе становились все глубже. Теперь это лицо исчезло. Он оставил его неделю назад в кабинете Рокуэлла вместе с остатками своего былого осторожного характера, слагавшегося из закоснелых привычек.

Ему позвонила секретарша Рокуэлла, и слабый отзвук того, чем мог бы стать для него этот звонок тридцать лет назад, был теперь как поцелуй Иуды. Скоро наступит пятидесятый год его службы здесь, подумал он. И Арнольд появляется у смертного одра. Разумеется, речь пойдет о его уходе на пенсию: убедительное рассусоливанне о долгой и верной службе, хвала за бесплодные годы.

Когда он вошел в кабинет, Рокуэлл встал и протянул ему через стол руку.

— Доброе утро, Джо, — сказал он с фамильярностью прежних лет, — садитесь, поболтаем.

— Спасибо, Арнольд.

Эта ответная фамильярность сначала удивила Рокуэлла, а потом показалась ему приятной и немного забавной. Эти слова были произнесены так, словно за все это время ничего не произошло и основа их старых, почти забытых отношений осталась прежней. Откинувшись на спинку стула, он улыбнулся и сказал:

— Ну что же, Джо, немало воды утекло с тех пор, как вы начали работать в «Национальном страховании».

Риджби кивнул:

— Больше, чем мне хотелось бы, Арнольд. И воды болотной.

Слова противоречили мягкому, кроткому тону, и Рокуэлл с некоторой растерянностью старался найти обтекаемый ответ, не желая показывать, насколько ясен ему этот намек.

— Почти все мы, оглядываясь на прожитую жизнь, чувствуем то же, — сказал он в конце концов. — Подробности сливаются в крайне невыразительную картину.

— Следовательно, мы оба в какой-то мере знакомы с процессом распада, — ответил Риджби, и Рокуэлл был поражен живым блеском его глаз. — Очень соблазнительно было бы установить, для кого из нас он более мучителен.

Это был тонкий удар — он напомнил Рокуэллу теорию Берни Риверса, утверждавшего, что для индийских раджей смерть, вероятно, крайне неприятная процедура, но что нищие из касты неприкасаемых вряд ли воспринимают ее точно так же. Рокуэллу захотелось сказать, что он находит утешение, думая о том, чего ему удалось достичь, но это был бы слишком жестокий выпад. Ведь Риджби просто указал, что их обоих ждет один конец и, хотя они приблизились к нему различными путями, обоих терзают сожаления. Это было милосердное и единственно достойное объяснение, и Рокуэлл решил не искать другого. Он сказал:

— Работа, которой мы посвящаем жизнь, неизбежно приходит к своему финалу, и я думаю, Джо, что лучше всего смотреть на это философски.

Риджби потер подбородок.

— Для меня финал наступил настолько давно, что я уже даже не пытаюсь относиться к этому философски, — сказал он.

Снисходительность управляющего разом иссякла, и он сказал властно и холодно:

— Мне грустно слышать это от вас. Я полагал, что ваша работа давала вам больше удовлетворения. — И чтобы как-то смягчить свою резкость, добавил: — Я могу без колебаний заверить вас, что ваша служебная репутация безупречна и что члены правления ценят вас чрезвычайно высоко.