Когда Дэнни проходил мимо его стола, он вынудил себя улыбнуться:

— Что же, Дэнни, воскресенье обещает быть на редкость хорошим.

— Будем надеяться, мистер Риджби. Я собираюсь завтра на пляж.

— Ну, вам полезно побыть на свежем воздухе, — ответил он, потому что пока он говорил, ему было легче. — Прежде я обычно уезжал на отпуск в Голубые горы и по возвращении всегда чувствовал себя гораздо бодрее. И на некоторое время даже преисполнялся надежд. Разумеется, это было только настроение, и ни к чему путному оно не приводило. А вы знаете, почему? Потому, что я бездействовал! — последнее слово он произнес с особым ударением. — Это моя главная беда. Постарайтесь избежать такой ошибки, Дэнни. Через некоторое время пойдите к Рокуэллу и скажите ему, на что вы, по вашему мнению, способны. Вы имеете право знать, что вас ожидает. Заставьте их сказать вам правду. А если не удастся — уходите. Упаси вас бог стать преданным служащим, у которого за душой нет ничего, кроме преданности. Это подделка. Подделка! — повторил он гневно. — А поддельная жизнь погубит все, что в вас есть настоящего, — он обвел взглядом зал, словно ища подтверждения, а потом прибавил: — Пожалуй, ни у кого здесь нет такой целеустремленности, как у вас. Мне было бы очень жаль, если бы она так и не нашла себе применения.

— Мне кажется, каждый человек старается достичь какой-то цели, — заметил Дэнни. — Но достигают ее немногие. Остальные просто живут изо дня в день.

— И надеются, — сказал старший клерк. — Вот почему они не считают себя погибшими. Но для тех, кто правильно оценивает свое положение и не видит выхода, это трагедия. Ну что ж! — он положил руки на стол и улыбнулся. — А как продвигается наш маленький роман?

— Как нельзя лучше, — ответил Дэнни, возвращая улыбку.

— Другого я и не ждал. А вы пригласили ее завтра с вами на пляж?

— Да.

Но это она пригласила его. Он стоял на пороге мира Полы, и перед ним открывались более широкие горизонты.

Из-за разговора с Риджби сегодня он ее больше не увидит. Обычно они шли вместе до трамвайной остановки, но Пола никогда его не дожидалась. Она была неизменно сдержанна, уклонялась даже от прощального поцелуя, и поэтому Дэнни чувствовал себя неуклюжим простофилей. Однажды он услышал, как Томми Салливен говорил Гарри Денту про Полу: «Она из тех, кто обещать-то обещает, да только черта с два с нее получишь!» — и его ярость нисколько не ослабила подозрения, что Пола боится самой себя. Мужское внимание ей приятно, однако она избегает более серьезного чувства. «Это относится и к тебе, Дэнни!» Каждый раз, когда она куда-нибудь с ним ходила, он ждал хоть намека на то, что она будет рада вырваться из этого платонического тупика, и каждый раз вечер завершался взмахом руки с подножки трамвая.

Она рассказала ему кое-что о себе. Она писала статьи на темы, интересующие женщин: о модах, об искусстве обставлять квартиру, о способах сохранения красоты — «о чем угодно, лишь бы какой-нибудь редактор согласился меня испробовать. Папа мне помогает. Он неплохо пишет. Теперь ты знаешь, Дэнни-Дэн, что во внеслужебные часы я веду трудовую жизнь».

Дэнни не удивили честолюбивые стремления Полы. Ее интерес к журналистике отдавал тем псевдоинтеллектуализмом, которого не было в его собственной работе. Если Пола добьется успеха, то эта профессия откроет ей доступ в мир, совсем не похожий на мир «Национального страхования». Теперь он понял, почему она так не любит свою нынешнюю работу, но это не помогло ему разрешить стоявшую перед ним проблему: его-то работа и его будущее ничем не могли ее привлечь. Он не стал ей рассказывать о своих неловких попытках писать стихи. В отличие от ее статей эти стихи были не частыми и глубоко личными излияниями — для того чтобы он мог поделиться ими с ней, они должны были узнать друг друга гораздо ближе.

Риджби сидел неподвижно, слушая, как в коридоре затихают шаги Дэнни, и пытался выторговать у себя помилование в последнюю минуту. На ладонях и шее у него выступил пот, и он нервно провел пальцем под воротничком. Ему почудились какие-то шаги, и он воровато оглянулся. В зале никого не было. А если бы кто-нибудь и вошел? Мистер Риджби просто задержался, доканчивая работу. Его взгляд в конце концов обратился к хранилищу и застыл на красном сигнальном огоньке над дверью, а рука медленно-медленно потянулась к чемоданчику под столом.

В хранилище он поставил чемоданчик на пол и вынул из кармана ключ, который сам вырезал три месяца назад по ключу, забытому Джаджем. И еще он вытащил перчатки. Он надел перчатки — эта предосторожность показалась ему мелодраматичной, словно все происходило в одном из тех детективных романов, которые он иногда почитывал, и он почувствовал неловкость и смущение. Остальное было просто: ни сложных проблем, как войти и выйти, ни сомнений относительно того, что он найдет в сейфе, ни страха перед разоблачением. Заподозрят, конечно, в первую очередь Джаджа, подумал он с искренним сожалением, но раз кассир ни в чем не виноват, то с ним ничего плохого не случится.

Он уже нагнулся над сейфом, сжимая в руке ключ, как вдруг тишину нарушил громкий скрип. Испуганно выпрямившись, он сунул в карманы затянутые в перчатки руки и тихонько подкрался к двери.

Зал был пуст. Тяжелая дверь, несомненно, сама повернулась на петлях. Облегчение хлынуло по жилам, как кровь, полученная от донора, и он опять направился к сейфу.

Он быстро перекладывал банкноты из черной сумки в свой чемоданчик, не трогая серебра. Взглянув на депозитную квитанцию, он заметил сумму. Эта пропажа не нанесет им ущерба, подумал он, такая малость! Поставив сумку на место, он запер сейф, а потом и хранилище. Теперь оставалась только одна опасность: встретиться в вестибюле с Рокуэллом, Фиском, Льюкасом или с кем-нибудь еще из тех, кто сидит в кабинетах верхнего этажа. Но в коридоре раздавался только глухой стук его собственных шагов, и вскоре он был уже на улице — лишенная индивидуальности фигура в городе, который затянули сумерки. Он оглянулся только один раз, когда перешел улицу. Здание было угрюмо — гигантская гробница, из которой ему удалось выбраться. «Я еще мог бы вернуться», — вяло подумал он, повернулся и ушел.

Было совсем темно, когда в переулке, ведущем к «Маноа», он уронил ключ от малого сейфа в водосток. Грязь на дне мягко чавкнула.

Войдя к себе, он прошел в спальню. Из гардероба он достал отвертку, кусок толстой проволоки и жестяной денежный ящик. Стоя на столе, он отвинтил вделанный в потолок плафон — аккуратно, как механик, прекрасно владеющий своими инструментами. Переложив ровные пачки банкнотов из чемоданчика в жестяной ящик, он засунул ящик в дыру под круглым основанием плафона, которую для этого расширил, затем взял проволоку и затолкал ящик поглубже в просвет между потолком и полом верхнего этажа. Установив плафон на место, он слез со стола и сел на край кровати.