— Домой к кому?

— Лиз, ну, ко мне, ко мне. И знаешь. В общем, Бунин, «Солнечный удар». Со всеми вытекающими.

Жанетта опять пустилась в нечленораздельные подробности, из которых выходило, что ее тронула горькая эмигрантская доля серба по имени Ивар, трагедии которого нам никогда не понять.

— Стой, — проявила я заинтересованность, — у нас здесь что, есть сербы?

— А почему бы им не быть-то? У них война, работы нет. Все двинули в Россию. Большая диаспора — да, человек пятьсот. Ивар здесь восемь лет. Он мне стихи читал по-сербски. Сказал, что сутками работает, и даже некогда жениться. Представь, и паспорт показал.

— Зачем?

— Ну, доказать, что не женат. Я ж не поверила: сама же знаешь, что у них у всех там жены.

— Наши жены — пушки заряжёны, вот кто наши жё-о-ны, — некстати пропела я, чем ужасно обидела Жанку:

— Нет, ну ты можешь хоть чуточку мне посочувствовать?

— Посочувствовать? В чем?

— В ситуации.

— Да в какой ситуации, Жан? Сразу два кавалера — стриптизер и серб. Хотела секса — получила секс.

Молодой холостой гастарбайтер. Для секса — классный вариант, да и корней пускать не надо.

— Нет, он не гастарбайтер. Он дизайнер. Ты мне скажи: он позвонит?

— М-м-м… Ну, посмотрим.

— Я так и знала, так и знала. Мой персонаж, на сто процентов — не надо было в первый вечер. Увидишь, он не позвонит.

— Ну, если твой, то позвонит.

— А если нет?

— Тогда не знаю.

— Все ты, Кронина, знаешь. Ты сама говорила: пять встреч.

— Что пять встреч?

— ГОСТ: до секса — пять встреч, и не меньше.

— Да не ГОСТ, а международный стандарт.

— Ну, так вот, значит, он тоже в курсе.

— Ну, так ты-то у нас нестандартная! — наконец осенило меня.

— Да? — чуть воспрянула Жанка.

— И, в конце концов, есть стриптизер! С ним пока ничего не нарушено.

Выполнив свой долг в отношении Жанны, которая на ближайшие два-три часа от меня отвязалась и сейчас уже наверняка звонила Томиной, чтобы выпить кровь у нее, я поехала по адресу, который продиктовал Матвеев. Долго плутала в незнакомых дворах, пугающих тишиной и безветрием. Поразившись тому, что в громоздко-бестолковом, оккупированном реками машин и зданий центре существуют дворы с нормальным жизненным пространством и посаженными в середине прошлого века деревьями, я чуть не заблудилась, подпав под обаяние закулисного, изнаночного пейзажа, который так не рифмовался с лицевым. Потрясенная тем обстоятельством, что здесь вполне можно было жить, а именно — гулять с младенцами и выпивать на травке, — я прошла подряд дворов пять, пока меня не вызвонил Матвеев.

— В точно таком дворе нашли Сашку, — не принял он моих восторгов и кратчайшим путем провел к нужному дому. Мы резво поднялись на четвертый этаж построенной в шестидесятых хрущевки и оказались в запущенной, пронизанной характерным для старых квартир запахом, источаемым то ли скоплением вещей, то ли пропитавшими их эмоциями. Невыразительная молодая женщина в красном спортивном костюме впустила нас внутрь, кивнула на огромную сумку в углу и пожала плечами:

— Все, что я собрала. Вы пройдите, проверьте.

Мы поблагодарили и, отказавшись проверять, уже через минуту загружались в матвеевский «жигуленок», чтобы ехать к Геннадию домой, где нас ждала с борщом его девушка Даша, врезавшаяся мне в память своим праведным возмущением в поезде.

Съев по тарелке живого борща и набравшись духу, мы открыли сумку, где обнаружили видавший виды ноутбук, невероятное количество театральных фотографий в рамках, несколько рубашек и отчего-то — коллекцию женских цветастых платков, аккуратно разложенных по пакетам. Геннадий по моей просьбе достал с антресолей старый коричневый, запирающийся на один замок чемодан с архивом, оставленный ему Водонеевым, а сам принялся возиться с компьютером, который оказался запаролен. Архив начал копиться с незапамятных, еще докомпьютерных времен, и я с трепетом подносила к глазам листки (они так и назывались — «Листки»), скрепленные степлером странички, где торопливой Сашиной рукой были сделаны записи, датированные разными годами:

«О смысле жизни.

Человек должен выразить себя до конца, достать из себя все, что заложено, чтобы потом, на закате, увидеть собственную эволюцию. Ни для каких не для потомков. Ни для какой не для вечности. Для себя. Но за это надо платить. И хорошо, если деньгами».

«Жизненный опыт дается человеку для того, чтобы, все осознав, наступать на одни и те же грабли».

«Об искусстве.

Нельзя придумать новую культуру. Ее не может быть. Есть только бесконечное возвращение к прошлому и переосмысление его сквозь призму настоящего. Серебряный век во многом был обращен к античности. Мне близка античность, где все было гармонично, любовь — тоже».

«О смерти.

По этому поводу я уже не переживаю. Ну, какая разница, куда она ко мне придет — в собственный особняк или в богадельню? Да и если поразмыслить, ну, неужели она мне принадлежала, эта проданная квартира? Неужели нам здесь вообще что-то принадлежит?»

«Жизнь — это череда встреч перед вечной разлукой, к которой необходимо готовиться. Ждать ее не нужно, а готовиться — необходимо. Никто ведь не знает, когда состоится».