Обнаружилась в чемодане и рукопись первой книги «Воспоминания вместе с закатом». Открыла наугад, прочла:

Монотонно,

Скрипосонно, —

Надсадно

Ранят сердце

Грусти певцы

Над садом…

В другом месте:

Шепчу: шевелюра… люиры, люиры…

О, мгла инородна. Ловлю ваши блики,

Велю переплавить, как волны, вас в лимбы,

Вампиры Любви в том Потопе Великом [1]

Многие стихи мне были знакомы, но как неофита — и в который раз! — меня поразило это нагромождение образов, блеск, фееричность, переизбыток цитат и аллюзий. Игра созвучий и россыпь метафор воздействуют опосредованно, акустическим образом — будто не доверяя слову, им же и написанному, Саша Водонеев при всякой возможности всюду и всем читал свои стихи. Расшифровывал звукопись.

И опять я думала о его трагическом непопадании во время, о его-не его Серебряном веке, где счастливее он, конечно бы, не был. Но там, мне казалось, отдельно взятая трагедия конкретной поэтической души под именем «Александр Водонеев» рифмовалась бы с общей (конечно, трагической) судьбой поколения. А когда все и всё, вроде чуточку легче…

Я вспомнила один из его последних спектаклей в «Другом театре», где Водонеев играл Привидение. По сюжету это Привидение парило высоко в воздухе, и Сашу поднимали аж под потолок, больно сдавливая тугими веревками. После этого у него в легких обнаружились затемнения, Сашу положили в больницу, и я вдруг подумала: чужое время сдавливает и выталкивает.

В чемодане было много фотографий в рамках. С изумлением я обнаружила Сашу в роли Джерри в спектакле «В ожидании Годо» — совсем еще юного актера Свердловского театра драмы, человека, абсолютного уверенного в том, что Годо никуда не денется, придет, и вообще все вокруг — обязательно! — будут жить долго и счастливо.

— Геннадий, — поднялась я от чемодана, — а что с последней рукописью, где она?

— Слава тебе господи, отдал главреду книжного издательства — там взяли! И снял с себя ответственность. А! Вот, открылось.

Мы с Дашей подскочили к Матвееву, который, наконец, зашел в последний текстовый документ владельца ноутбука, и в полной тишине прочитали:

Фиолетовая астра

Спит в хрустальном саркофаге,

Лето снится ей напрасно.

Жить осталось на бумаге. [2]

Делать нечего — надо было звонить Дуняшину. Потому как больше звонить все равно было некому. Ведь не Жанке же с ее стриптизерами-сербами. И не Галке. Пока не было этой ужасной записки в маскараде, все можно было отнести к моим личным бредням на ровном месте, но теперь. Теперь проявил себя Некто, кто так или иначе заинтересован в этом сюжете, который — сейчас я перестала сомневаться — будет разворачиваться и дальше.

Велела Дуняшину ехать сюда, в центр, попрощалась с Матвеевым и его Дашей и, споткнувшись о первую попавшуюся блинную, уселась за маленьким ярко оранжевым столиком — ждать Олега. Он появился, как всегда безэмоциональный, и, несколько приподняв брови, приготовился слушать. По мере моего сбивчивого рассказа эти брови ползли и ползли вверх, но когда я дошла до объяснения Людмилы Стрельцовой, они вернулись на прежнее место. Дуняшин, весь подавшись вперед, ловил каждое мое слово. Наконец, я достала записку и протянула ему. Олег прочитал ее раз двадцать, что я поняла по едва заметному шевелению губ.

— Ну, ты даешь, Кронина! — шепотом выдохнул он и, откинувшись на спинку стула, принялся ковырять блин с вареньем. — Чего теперь делать-то?

— Идти конечно, к Фомину и к Арефьеву! Но идти нужно мне, понимаешь?

— Да, Фомин — та звезда с кандибоберами. И Арефьев не лучше. Значит, верно, тебе.

— Фомин в Москве. Как надолго, не знаю. Я звонила — пока не вернулся. А Арефьев уехал на море.

— Погоди. Погоди с Фоминым. Дай еще раз мне эту записку.

Не отвлекаясь от блина, Олег наклонился над мятой полоской бумаги и медленно проговорил:

— Написано корявым мелким почерком. Мужик писал. Да, к бабке не ходи. Слушай, а ведь это конкретное место.

— Что конкретное место?

— В записке.

— Какое место? Полный бред.

— Не бред, не бред, ты слушай: «Поворот реки направо, За четвертой переправой…» Это явно конкретное место конкретной реки, то есть Камы.

— Почему Камы-то?

— Кронина, ну, ты в курсе, что Город стоит на Каме, точнее, вдоль Камы? Мимо центра Города она течет более-менее прямо, но ближе к Пролетарке начинает сворачивать вправо и на излете Города, в Закамске, завершает поворот.

— И что?

— То, что тебе конкретно обозначили место: за четвертой переправой. Я думаю, это условно — за четвертым мостом. Значит, Судозавод или Старые Водники.

— Но через Каму всего два моста.

— О, какая дремучесть! Первый мост — между прочим, КамГэс, ты его посчитала? Так, затем Камский мост, ты права. А за ним — железнодорожный, ведь это тоже мост, для паровозов. И выходит, последний, четвертый — Кра-савинский.

— Ой, точно, я там никогда не была.

— Ну и зря. Классное место! У меня там живут обе бабки, я всю школу туда наезжал и в затоне-заливе купался. А какие пески возле церкви! И этот. воздух времени, ведь так ты выражаешься? Весь Город — будто на ладони собрался в кучку.