Как только установилась санная дорога, сразу снарядили по­езд и покатили старая и молодая царицы в Москву. Уговорила Нурсалтан хана, чтобы он позволил сына взять с собой. Ему впе­реди царствовать надо и много знать надо, много видеть. Пусть, привыкает к дальним походам.

Хан своей жене строго-настрого приказал быть в Москве всего зиму и возвращаться домой по весне. Весной, когда сойдет с рек лед, и просохнут дороги, князь Иван проводит цариц до берега Вол­ги, где раскинулся илем черемисского лужавуя Изима. Туда на лодках подъедет сам хан и встретит их. А заодно и поохотится. А во главе сотни, которая должна сопровождать цариц, хан поста­вил черемисина Тугейку.

А самое главное для царицы — это беседы с великим князем. Надо ей договориться с ним о всем, чтобы к летнему военному по­ходу на Каменный порог никакой помехи не было бы.

И вот сидит Нурсалтан в возке и думает, как ей в Москве себя вести, как хану своему помочь и вреда своим подданным не сде­лать. Иван, хоть и друг ей, но ему тоже пальца в рот не клади. Он к Казани подбирается давно и исподволь. Вот уж кто вперед на много лет смотрит и не на силу своего меча надеется, а на силу ума. Давно ли встал на княжение, почти совсем мало воевал, а княжество растет и ширится. И ее, Нурсалтан, не ради жизненно­го пристроения в Казань замуж выдал, а дел своих ради. Знал, что полезна ему будет умная татарка, знал, что он ей всегда будет по­лезен... Ей... но не ханству. Вот об этом надо помнить всегда... У ее ног на медвежьих шкурах сидит служанка. У нее на коленях спит утомленный дорогой ребенок. О его судьбе тоже у царицы думы... Любит она сына больше, чем себя. Любит и боится за него. Рож­денный для трона уже этим он несчастен. Кому-кому, а Нурсалтан это хорошо известно. Мало будет радостных дней в его жизни. Борьба за трон, кровь, измены, распри — все познает он в полной мере. Может, смерть застигнет, может, изгнание. Изменчива и ко­варна судьба рожденных для трона. И ей, матери, надо подумать, как помочь утвердиться молодому в жизни, сохранить себя, обезо­пасить. Об этом она тоже будет говорить с князем Иваном...

А дороге нет конца. Нет конца и думам царицы.

В МОСКВЕ

К Москве подъехали утром. Шестерка, запряженная цугом, вы­махнула на взгорье, остановилась как вкопанная. Царица вышла из возка, зажмурилась от яркого солнечного света. Перед нею внизу лежала Москва, блистая золоченными маковками церквей. Крыши боярских теремов курились столбами белесого дыма, на кремлевских башнях преогромные снеговые шапки, малиновый звон утренних благовестов плескался в берегах городских стен, разливался меж крепостных башен, струился в проемы ворот, рас­текаясь ручьями во все стороны от Москвы.

Выползла из возка и Суртайша. Глядела на раскинувшуюся внизу Москву зло, недовольно.

К молодой царице подошел Тугейка. Глянул вопросительно. Нурсалтан махнула рукой.

— Поехали.

— Погоди! — воскликнула Суртайша.— Как это — поехали? Со времен хана Махмутека[17] Москва встречает властителей Казани почетным выездом. Разве те времена прошли? Скачи в город к коназу Ивану — скажи: царицы Казани едут. Он, думаю, знает, как цариц встречать. А мы пока лошадей покормим.

Тугейка метнул взгляд на Нурсалтан. Та согласно кивнула го­ловой. Через минуту три всадника рванулись к Москве, ездовые начали привязывать к лошадиным мордам торбы с овсом.

Сидят царицы в своих возках, ждут. Возки у них разные, а ду­мают об одном. Молодая царица ждет встречи с волнением. Выедет ли им навстречу сам князь или воевод своих пошлет? Если

сам, то не ошибется ли? Не подойдет ли сразу к ней? Не озлобит ли старуху? О замыслах Суртайши царица_ тоже знает. Эта старая карга все на заметку будет брать. Те же думы и у Суртайши. При­едет князь Иван встречать или не приедет? Бросится ли к молодой царице или не бросится? Хорошо бы, если бросился. Значит, и правду у них что-то было.

Через два часа у Коломенских ворот появились всадники. Нурсалтан глянула, и сердце ее дрогнуло. Впереди на саврасом жереб­не скакал великий князь. За ним по четверо в ряду ехали воеводы из свиты. Дороги по ширине не хватало, и кони шли по сторонам, поднимая снежную пыль. За ними шли четыре возка, а за возками ратники. Уже великий князь совсем недалеко, а ворота все выплес­кивают и выплескивают из города сотню за сотней.

Суртайша вышла вперед, кивнула снохе: «Встань рядом». Та встала. Не доехав до женщин полсотни шагов, князь Иван натя­нул поводья, соскочил с коня. Стремянные подхватили жеребца под уздцы. Князь не спеша, только утренний снег поскрипывал под сапогами, подошел к Суртайше (на Нурсалтан даже и не глянул), слегка поклонился, опустил правую руку вниз, сказал по-татарски чисто:

— Почтенной и великой царице Казани кланяется Москва.

— Славному князю Московскому кланяется Казань,— ответила Сургайша, слегка склоня голову.

— Здоровыми доехали?

— Слава аллаху, все доехали здоровы.

— Царице Нурсалтан от великой княгини Марфы поклон. От меня також.

— Спасибо,— ответила молодая царица и склонила голову.

Иван поднял руку — и четверо слуг поднесли высокий лубяной

короб, открыли, вынули из него меха куньи, лисьи и беличьи, пове­сили на вытянутые руки, стали по обоим сторонам-от князя.

— Позволь, великая царица, одарить тебя малыми поминками.

Слуги поклонились, сложили меха в короб, поставили его у ног

Суртайши.

— Прошу вас быть в Москве желанными гостями,— сказал князь и отошел в сторону. Высокий расписной возок, запряженный тройкой вороных коней, вымахнул к царице, красиво развернулся, встал. Князь открыл дверцу, слуги подхватили цариц под руки, помогли сесть. Иван вскочил в седло, пришпорил коня, жеребей поднялся на дыбы и, раскидывая снег копытами, поскакал впере­ди. За ним пошел возок с царицами. По сторонам, впереди и сзади скакала почетная охрана.