Шрифт:
Суртайша глянула на сноху и впервые за эти два года улыбнулась ей.
В самом конце поезда Тугейка вел свою сотню и пустые возки цариц. За год, что прожил в Казани, Тугейка узнал много. Понял, что при дворе ханском жить непросто, понял, что надо выбрать себе покровителя и держаться около него честно и прямо. Только тогда выживешь, только тогда добьешься пользы для себя. Понял также, что лучшей покровительницы, чем молодая царица, ему не сыскать. Хан хоть и в силе, но ему до Тугейки мало дела. Выучил Тугейка две сотни молодых джигитов искусной стрельбе из лука, одну сотню хан взял себе в охрану, другую отдал царице. Над его джигитами есть кому командовать, а Тугейка так и остался около Нурсалтан. Служил ей чистосердечно, стал сотником, а теперь вот приехал в Москву. Кому из черемис пришлось побывать в таком большом и славном городе? Наверно, никому. Наверно, Тугейка первый. И не пленным он сюда прибыл, не данником, а сотником. Цариц охранять, служить им. Это, он понимает, тоже нелегко делать. Как бы ни встретили цариц русские, а город все равно чужой, кто знает, чем это гостеприимство обернется. Говорят, придется всю зиму тут жить, по-русски говорить надо бы научиться, город надо бы узнать, с добрыми людьми познакомиться.
Жить Тугейкину сотню поместили на ордынском подворье, цариц со служанками увезли в Кремль. Для каждой отдельные хоромы. Тугейке было велено поставить около хором по десятку своих охранников и менять их через каждые сутки. Кроме них хоромы охраняли русские ратники. В первый же день к Суртайше князь Иван лекаря послал. Тот осмотрел старуху и сказал, что болезнь ее происходит от пития дурной воды и обещал к весне здоровье царицы поправить. Велено было Тугейке посылать ежедневно возок на озеро Радонежское и привозить оттуда воду, которая будто бы в себе некие соли содержит.
Спустя неделю после приезда в Москву, позвала к себе Тугейку молодая царица. Позвала ночью, тайно. Сказала:
— Никому из твоей сотни я не верю, только ты один мне помочь можешь.
— Спасибо, великая царица,— сказал Тугейка. — Я сделаю все, что ты велишь.
— Великий князь дважды с Суртайшей говорил, меня к себе он не зовет.
— Не радеет к тебе что ли?
— Радеет. Но явно с ним встречаться нам нельзя. Сегодня он придет ко мне тайно. Ты проводишь его и будешь всю ночь не спать. Чтобы никто из твоей сотни и, не приведи аллах, старая ханша, об этом не узнали. Только ты один. Понял ли меня?
— Все как есть понял. В полночь я стражей буду менять. Старый десяток отправлю на подворье, а замену им поведу не спеша. Вот в это время пусть князь приходит.
— Только прошу тебя, не думай, что князь придет ко мне ради греха...
— Смею ли я. Ты не простая баба, ты — царица. У вас с князем, я думаю, других дел много.
— Ты умен, Тугейка. Иди.
В полночь Иван Васильевич тихо и незаметно прошел в хоромы молодой царицы...
— Ну, здравствуй, Ази. Здравствуй, моя несравненная,—князь обнял царицу, ткнулся бородкой в щеку. — Рассказывай, как живешь? Вестей я получал от тебя мало, да это, может, и к лучшему. Муж любит ли тебя?
— Любит. Суртайша четвертую жену советовала взять — отказался.
— С двумя старшими ладишь?
— Обе на отшибе у хана. Старшая с Суртайшей заодно — против меня. Вторая жена болеет. Ибрагим все время около меня. Сыну рад.
— Как назвали?
— Магмет-Аминь.
— Алихан, я чаю, злобствует?
— Он всему казанскому неустройству виной. Себя законным наследником считает. Всех ненавидит: отца, меня, Аминя. Да и бабушку, если понадобится, задушить может. Боюсь я его. Более всех боюсь. Если с Ибрагимом что случится...
— В обиду тебя не дам. Ежели будет лихо, детей сразу ко мне шли.
— Что старуха говорит?
— Суртайша? Баба эта зело жадна и зело злобна. И неумна. Я ей дважды подарки делал. По многу. Меха, золото любит, побрякушки всякие. За это не только Казань, но аллаха своего продаст. За нее не беспокойся. Она, я мыслю, у нас в руках. Если лекарь ей поможет —она к Москве привязана хворью своей будет.
— Ты на поминки не скупись, если так.
— Тебя я тоже не обойду. Только не сейчас. Пусть никто и думать не смеет, что мы...
— Я не ради подарков тебе служу, ты знаешь. Я хочу, чтобы два наших народа в мире жили.
— Стало быть, хан Ибрагим к замиренью со мной склонен теперь?
— А что ему остается делать? Напугал ты его за эти два года.
— Ну, а Диван?
— Многие помехи ему будут чинить. До весны к миру с тобой его не пустят.
— А весной?
— Весной большой поход на Казань не откладывай. Рати свои
для острастки на Волгу пошли. Хан велел меня весной проводить на черемисскую землю. Там он нас встретит. Суртайше всю свою рать покажи — ее тоже напугать надо. И вот тогда мир у Казани можно вырвать.
— Крымский Менгли-хан тоже властью Золотой Орды тяготится, он свое неподвластное ни кому ханство задумал поднимать и меня в союзники свои прочит. И если, даст бог, с Казанью замирюсь — буду слать послов в Крым.
— Свои люди у тебя там есть ли?
— Мало. Есть сурожский купец Никита Чурилов, есть в городе Кафе жидовин Хозя Кокос. И более никого.
— Верно. Этого мало. Ханство Менгли — таинственное ханство. Не только мы, но и в Орде о нем знают мало.