Шрифт:
Потом они спустились в Зарядье. Шум торговых рядов оглушил Андрейку. На длинных дощатых рядах, на прилавках, скамейках, а то и прямо на земле шла купля-продажа, каждый во все горло расхваливал свой товар.
— А вот кольчуги-и, кольчуги медный, железный!—орал чумазый бронник.— Вот сабельки муравлены, мечи червленый, шесто- перы-ы, шестоперы!
— Ай девица, ай красавица! Бери сапожки сафьяновы, шиты золотом, подбиты серебром! Черевички бери, черевички-и!
— Кому узорочье серебряное! Есть колты1 алмазный, кольца золотым!
— Пироги-и, пироги с грибами!
Неоглядно торжище, были бы только деньги в кармане.
Андрейка засмотрелся на Москву: красота и величие города, праздничный благовест церквей — все это будило в нем какие-то неясные думы. На Литейном дворе, где сейчас работал Андрейка, часто бывал великий князь Иван Васильевич, иногда он говорил с иноземным мастером и называл столицу вольным городом, часто упоминал об утверждении московской твердыни, о свободе земли русской. А дома, когда к отцу приходили его друзья, он слышал совсем иные речи. Особенно недоволен жизнью был Микеня. Он хоть и срубил себе новую избу, хоть и женился на мягкотелой вдовице из Ростиславля, однако порядками, которые заведены в Москве, тяготился. Работал Микеня с плотницкой артелью на перестройке кремля, куда мастеров сгоняли силой из Новгорода, Владимира и Твери. С иноземным зодчим Солари, который нанят для сего дела, Микеня был в постоянных стычках. Отвык он от того, чтобы на него покрикивали, а Солари в обращении груб, как чуть что — сразу кулаком в зубы. Андрейка видел, что Микеню опять тянет на вольное житье, с тихой грустью вспоминает он пору, когда ходил на Сарай-Берке.
Совсем плохо пришлось попу Ешке. Андрейка знал из разговоров; что в православной церкви началось великое шатание устоев, расплодилось множество ересей и лжеучений. Митрополит расправлялся с еретиками, всякими книжниками жестоко. А Ешка по простоте душевной приволок с собой изображение святой Агнессы да и подарил его малой церквушке в Ростиславле. Поп этой церкви, тоже по простодушию, выставил католическую святую перед алтарем. О сем узнали в Москве, Ешку и попика расстригли и послали в далекий монастырь чернецами.
Отец Андрюшки с Литейного двора ушел — работа там была вредная для здоровья, платили простому люду скудно, даже не хватало на хлеб и на квас. Пришлось Ивашке кланяться Васильку, чтобы тот взял его в дружину сотником.
И Андрейка стал понимать, что в Москве воля есть не для всех, а только для князей, бояр да иноземных людей, коих к этому времени развелось много. Эти размышления прервались гусельной игрой. Пока он стоял и думал, Васятка достал из чехла гусли и стал названивать песню, которую перенял у Андрейки недавно.
— Ты молодец, Васятка, быстро выучил песню,—сказал Андрейка задумчиво,— это деда Славки песня. Она про волю рассказывает.
‘Колты (старорусск.) — серьги.
— Мне бы слова... Я ее петь стану.
— Тебе еще рано. Вот вырастешь — будем петь ее вместе.
Васятка, не переставая играть, согласно кивнул головой.
ГОДЫ ИЗМЕН
Год за годом идет время. Ширится и крепнет государство Московское. Иван Васильевич отладил мир с Крымом. Умер король Казимир — извечный враг Руси, вместо него сел на престол его сын Александр. И здесь преуспел великий князь. Он отдал дочь свою Елену за молодого литовского короля и заключил с Литвой мир. Уже перешли под руку Москвы князья Вельские, Черниговские и Северские со своими землями, уже закончены битвы под Ведрошью и Мстиславлем, уже ходят русские послы в австрийский двор, шлют своих купцов в Москву дожи Венеции.
И только с Казанью никакого ладу нет. Как только отравил Алихан своего отца Ибрагима, как развязал себе руки, так и начал лютовать. То снаряжает поход на Нижний Новгород, то шлет своих конников на Вятку, то воюет Муром и Галич. Надо было что-то делать. Вспомнил тогда великий князь про сына царицы Нурсалтан...
Магмет-Аминь прожил эти годы в Кашире. Тихо прожил, скучно. Сунул его великий князь в этот худой городишко на кормление и забыл. А ныне весной вдруг весть: просит мать приехать в Крым, погостить. Обрадовался Аминь. За день снарядил возок, взял десяток конников — и айда в Крым. Встретила Нурсалтан сына ласково, показала его мужу, провела по новой столице ханства — по Бахчисараю. Много лет не видел мать Аминь. Думал, постарела. А царицу будто и годы не берут. Какой была, такой и осталась. Красивой, властной, деятельной. Вечером стал Аминь жаловаться на свою жизнь!
— Скоро мне исполнится девятнадцать, а кто я? В Казани говорят— выкормыш царя Ивана, в Москве говорят — будущий хан Казани. Предки мои, ханы Золотой Орды, в мои годы на тронах сидели, громкую славу битв имели. А я до сих пор, как щенок, скулю у казанской подворотни, великий князь меня в военные дела не берет, на мои письма не отвечает.
— Ты долго в Москве жил, а нрав Ивана не понял,— спокойно говорит в ответ сыну Нурсалтан.— Он такой человек, если ты ему нужен, он тебя на руки возьмет и через любую реку переносить будет. Но если вдруг с того берега ему крикнут, что ты уже не нужен, он посреди реки тебя бросит, будешь тонуть — руки не подаст.
— Чтобы понять это, — говорит Аминь, — долго в Москве жить не надо. Все властители такие.
— Верно сказал. От писем что толку. Надо показать, что ты Ивану нужен.
— Как?!
— Жениться надо.
— О валлах-биллях! Мне себя кормить трудно...
— Ты руки к небу не поднимай — ты меня слушай. Были у меня от ногайского мурзы Юсуфа люди и сказывали, что есть у него две дочки неописуемой красы. И намекали, что Юсуф не прочь со мной породниться.