– Отказываемся? Нони, откуда у тебя такие мысли? Кто от него отказывается? Никто. Никто не посягает на его память об отце. Но вашего отца уже одиннадцать лет как нет в живых. Мы просто чудом спаслись, когда в сороковом году бежали из Франции.

– Может, в этом-то и вся причина, – тихо сказала Нони. – Ты увезла нас. Не захотела остаться.

– Да, увезла. Но… – Адель замолчала.

Она никогда не смогла бы объяснить детям причину своего спешного отъезда. Для них это было бы слишком жестоко, слишком оскорбительно с точки зрения памяти об отце. Адель всегда говорила им, что отец сам настаивал на их отъезде, поскольку в Париж со дня на день могли вступить немцы и это было очень опасно для их еврейско-английской семьи. На самом же деле…

– Я тебя понимаю, maman. Но Лукас думает, что ты должна была остаться. Это его мысли, не мои. Я считаю, что ты действовала очень храбро. Я кое-что помню из нашего путешествия. Я ведь старше Лукаса. И я помню, ты нам рассказывала, какой у нас замечательный отец и как ты его любила. А Лукас думает по-другому.

Да, Лукас думал по-другому. Адель никак не предполагала, что в сыне так сильно проявится отцовская наследственность.

С каждым годом и, пожалуй, даже с каждым месяцем Лукас все больше становился похожим на отца. Тот же эгоизм, та же зацикленность на собственной персоне, то же врожденное чувство недовольства. И такая же уверенность, что он может владеть всем, чем только пожелает.

Похоже, Лукас вбил себе в голову, что все трудности и горести раннего детства достались только ему. Нони не в счет, словно ее не разлучали с отцом. Сестра была его полной противоположностью. Трагедия детства не сделала Нони озлобленной и замкнутой. Все отмечали ее доброжелательный, ровный, веселый характер.

– Она из породы Литтонов, – как-то сказал Джорди, когда у них с Аделью зашел об этом разговор. – Нони – такая же литтоновская женщина, как и ты, дорогая. Потому я так сильно люблю ее.

– А она любит тебя.

Адель не преувеличивала. Нони обожала Джорди. Они были лучшими друзьями. Джорди никогда не пытался играть роль ее отца. С самого начала он сказал Нони, что хотел бы стать ей другом.

– Я вижу в тебе своего дорогого, очень значимого друга, – улыбаясь, говорил он Нони. – Конечно, я немного старше тебя. Однако у меня есть друзья, которые значительно старше меня, и наша дружба от этого ничуть не становится хуже. В чем-то даже лучше.

Но все попытки Джорди аналогичным образом подружиться с Лукасом оканчивались полным провалом. С самого начала, когда Джорди еще был только гостем в их доме, Лукас отнесся к нему настороженно. Новость о том, что мать выходит за этого американца замуж, он встретил с нескрываемой и совсем не детской враждебностью. Лукас наотрез отказывался присутствовать на свадебной церемонии. Уломать его удалось лишь прабабушке – одной из немногих взрослых, к чьему мнению он прислушивался. Леди Бекенхем сказала Лукасу, что он выставляет себя посмешищем и что его отцу было бы стыдно за такое поведение. Только после этого он согласился пойти на свадьбу матери. Леди Бекенхем очень помогала Лукасу наводить мосты с окружающим миром. Когда она умерла, Лукас был вне себя от горя и злости. Он не понимал, почему жизнь отбирает у него тех, кого он искренне и по-настоящему любил.

После смерти прабабушки прошло более трех лет. Адель не помнила, чтобы с тех пор Лукас не то что смеялся, а даже просто улыбался. С почти взрослым упорством он становился все упрямее и несговорчивее, бросая тень на счастье матери, которое она нашла с Джорди.

– Дай ему время, – постоянно твердила Адель, видя, как Джорди удивляет и настораживает поведение Лукаса.

Однако время не помогало, и удивление постепенно сменилось глубоко затаенной злобой. Джорди мало сталкивался с людской враждебностью. Он был дружелюбен и обаятелен, и люди платили ему тем же. Его жизнь текла легко, интересно, не доставляя ему неприятностей.

Лукас был первым, кто не поддался обаянию Джорди, и время лишь усугубляло конфликт между ними.

Во Флеттон они поехали вдвоем. Присутствие Джорди сделало бы эту поездку настоящей пыткой. Адель хотела было взять Нони, но потом решила, что так у них с сыном будет больше шансов поговорить. Увы! За всю дорогу Лукас не раскрыл рта, а когда Адель предложила остановиться и перекусить, наотрез отказался.

– Там поем, – ответил он. – Не пытайся подсластить пилюлю.

Это были его последние слова, не считая угрюмо брошенного «до свидания», когда Лукас вместе с воспитателем провожали ее, стоя на ступеньках знаменитого Западного фасада.

Всю обратную дорогу Адель проплакала. Несколько раз она была вынуждена останавливаться – слезы мешали ей смотреть. Ей было больно расставаться с Лукасом, которого она очень любила, невзирая на его скверный характер. Но не только это вызывало ее слезы. Адель чувствовала себя виноватой и уже раскаивалась. Она подвела Лукаса и тем самым подвела Люка. «Ты просто от него избавилась» – вот что сказал бы ей Люк. Он бы наверняка так и расценил ее поступок. И вряд ли вспомнил бы, что все годы их совместной жизни сам постоянно подводил Адель.

– Дорогая, что-то случилось? – Джорди сел на кровать, взял Адель за руку, но она резко вырвала руку. – Дорогая, в чем дело?

– Неужели не догадываешься? Мне пришлось отвезти Лукаса в эту хваленую школу, которую он явно возненавидит. Не скажу, чтобы у меня она вызвала восторг. Он даже отказался поцеловать меня на прощание. Таким испуганным и сокрушенным я его еще не видела. Как, по-твоему, мне после этого может быть легко и весело?

– Дорогая, но мы же договорились…