Шрифт:
— Идем, идем! — ничего не объясняя, торопит Кризи.
Она открывает следующую дверь.
Треугольная комната с низким потолком. В ней нет окон. Пол и стены затянуты мягкими коврами и мехами, закрытая дверь слилась со стеной. Этот мирок надежно огражден от всего остального мира. На косматых мехах блестят капельки духов. Снизу слабо проникает свет семи подземных ламп, загороженных цветными витражами.
— Ты видишь, — говорит Кризи, — в трех углах нашей спальни три разных ложа.
Деметриос молчит, спрашивая себя: «Неужели это конец пути? Неужели это итог моего существования? Неужели я миновал три предыдущие комнаты лишь для того, чтобы навеки остаться здесь? Или я все же смогу выйти отсюда после того, как проведу здесь ночь в ожидании Любви, которая есть лишь ожидание Смерти?»
Но Кризи продолжает говорить...
— Любимый, ты звал меня — и я пришла, взгляни на меня...
Она закидывает за голову руки, потягивается и улыбается:
— Любимый, я твоя... О нет, подожди, еще не сейчас. Я обещала тебе спеть, и я прежде спою.
Он больше не в силах думать ни о чем, кроме нее; покорно опускается к ее ногам. На ней крохотные черные сандалии, и четыре нитки мелкого голубоватого жемчуга оплетают ее пальцы, ногти которых несут на себе изображение кровавого полумесяца.
Склонив голову, она легонько ударяет в ладоши и, покачивая округлыми бедрами, начинает напевать:
На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя: Искала я его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям И буду искать того, которого любит душа моя; Искала я его и не нашла его. Встретили меня стражи, обходящие город: «Не видали ли вы того, которого любит душа моя?» Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя... Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми лилиями: Не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно!— Это «Песнь песней", Деметриос. Это брачная песнь девушек моей страны.
Кризи скинула накидку, отбросила ее и осталась в повязке, плотно облегающей бедра.
Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне опять марать их? Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, И внутренность моя взволновалась от него. Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему; И с рук моих капала мирра, И с перстов моих капала мирра на ручки замка... Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: Если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? Что я изнемогаю от любви!Она запрокинула голову, чуть прикрыв веки.
Не двигаясь с места, не сгибая колен, она медленно поворачивается. Ее груди и запрокинутое лицо в полумраке напоминают три розовых цветка, что распустились на одном стебле.
Она танцует, сплетая руки, сгибая стан; чудится, что повязка мешает ей, и она желает как можно скорее освободить свое наполовину нагое, наполовину скованное белое тело. Грудь танцует от частого дыхания, уста уже не могут сомкнуться, а веки не могут разомкнуться в истоме, пылает на щеках румянец.
Она играет перстами, она играет руками. Ее тело играет, волнуется. И вот, взметнув водопад волос, Кризи сорвала застежку, удерживающую на бедрах повязку, и та скользнула на ковер, открыв всю совершенную красоту ее наготы.
Деметриос и Кризи...
В их первом прикосновении такое блаженство и такая гармония, что какие-то мгновения они остаются неподвижны, чтобы не нарушить очарования. Грудь Кризи легла ему в ладонь, и он сжимает ее. Одно бедро ее, жаркое и нежное, в плену его колен, а другое оплетает его бедра. Они лежат недвижимо, приникнув друг к другу, но не познав еще друг друга, наслаждаясь стремительно нарастающим желанием и с упоением отдаляя миг блаженства.
Сначала сталкиваются их губы, они пьянеют, сливая, но не удовлетворяя их извечную, болезненную, почти девственную ненасытность.