– - Принес я ей нонче, видишь ли, поклон от суженого.

– - А, а, а!
– - встрепенулась вдруг старушонка, и в тусклых глазах ее засветился на минутку живой огонек.
– - Так она тоже уж просватана?

– - Не то, что просватана, а сговорена; но дяде-то ее, Степану Маркычу, покамест ничего еще о том не сказано...

– - Та-ак. Ну, это дело, как хочешь, неладное!

– - Отличное дело, бабуся, лучше не надо. Суженый-то ее, знаешь, из каких?

– - Из каких?

– - Из бояр.

– - Вот на!

– - И больше того: из князей высокородных.

– - Ну! Да как же он невесту себе берет не из боярышень тоже, а из простого купецкого рода?

– - Да разве Марья Гордеевна, по твоему, бабуся, не стоит иной боярышни?

– - Что говорить. Хороша, как ангел небесный, и душа ангельская... А он-то, может, уже в летах? А то и собой неказист?

– - О! Совсем ей под стать: и молод-то и красив на диво. Сама ты, бабуся, на него бы загляделась, глаз бы не отвела.

– - Вишь, что выдумал!
– - усмехнулась бабуся своим беззубым ртом.
– - А звать-то его как?

– - Ну, этого я тебе, прости, не скажу. Скажу только, что он состоит при нашем царевиче.

– - При каком это?

– - Да царевич-то русский ведь один. Димитрий.

– - Этот, что воюет тут с нами?

– - Он самый.

– - Да нешто он взаправду царский сын? У нас здесь бают, будто то обманщик, самозванец.

– - Заправский царевич, бабуся, уж это на совесть.

– - Ну, об этом, миленький, не нам с тобой судить. А вот, что теперя-то мне с тобой, шалопутом, делать, скажи!

– - Выпустить тихомолочком на улицу, а там уж мое дело.

– - То-то твое дело! Ироды эти верно стерегут тебя там.

– - А ноги-то у меня на что?

– - На добрый конец убежишь, а мне, старухе, все же быть за тебя в ответе!

– - Это зачем?

– - Да как же: увидят, что выскочил из нашего дома; доложат моему сотнику, а он все уж вызнает, доберется до меня, грешной... Ох, ох, ох!

– - Так вот что, бабуся, -- сообразил Петрусь, -- обряди меня бабой.

– - Бабой?

– - Нуда, чтобы никак уже, значит, не узнали. Ведь какая ни на есть завалящая, ненужная одежонка у тебя, верно, найдется?

– - Ишь ты, ведь, выдумщик какой!

– - Так найдется, бабуся?

– - Найтись-то как не найтись.

– - Давай же сюда поскорее; не то меня еще у тебя накроют.

– - Упаси Бог и все праведники его! Ухватившись за поданную мысль, бабуся раскрыла свой сундук и не без сожаления, конечно, (что доказывали новые вздохи), достала оттуда ветхую юбку и старый-престарый шерстяной платок. Две минуты спустя наш казачок преобразился в такую же, как она, старушонку.

– - Вот за это, бабуся, сугубое тебе спасибо, -- сказал он.
– - Дай-ка, я тебя расцелую.

– - Ну, ну, отстань, и меня-то еще сажей своей вымажешь! Ступай, ступай.

И она почти насильно выпроводила его на лестницу.

– - Смотри же, касатик, не попадись им в лапы!
– - были ее последние слова.
– - Сама-то я на улицу уже не выйду. Храни тебя Господь.

На улице Петруся снова охватило снежной вьюгой. Плотнее закутавшись в свой дырявый платок, он перебрался на противоположную сторону, чтобы прошмыгнуть незаметней. Тем не менее, когда он поравнялся с Биркинским жильем, стоявший там у калитки человек, без сомнения, один из молодцов Степана Марковича, оглянулся и окликнул воображаемую бабу:

– - Куда торопишься, молодка?

Петрусь счел, однако, за лучшее на этот раз промолчать и, по-женски подобрав взвиваемую ветром юбку, пустился бегом.

Вот и городская стена, а вон и всход наверх. "Чем отыскивать еще амбар Биркиных, да пробираться потом в темноте этим подземным ходом, не прыгнуть ли прямо со стены?"

И он уж на стене.

– - Куда тебя, дуру, нелегкая несет? Назад!
– - гаркнул расхаживавший по стене часовой.

Не отвечая, Петрусь подбежал к краю стены. Часовой -- за ним и хвать за платок. Но платок остался у него в руках, а Петрусь совершил уже свое salto mortale с пятисаженной вышины.

– - Господи, благослови!

Толстый слой снега несколько умерил силу падения. Но одна нога мальчика запуталась в развеваемую ветром юбку и подвернулась. Он растянулся во всю длину. В тот же миг около самого уха у него прожужжала пуля, пущенная вслед ему часовым. Когда он тут приподнялся, то ощутил в ноге тупую боль.

"Не сломал, кажись, свихнул малость, и то слава Богу".

Он сорвал с себя последнюю принадлежность бабьего наряда -- юбку, отслужившую свою службу, и, весело посвистывая, заковылял к мерцавшим в отдалении огням польского лагеря, предвкушая удовольствие, с которым станет рассказывать своему господину о своих молодецких похождениях.