— Может, она передумает? — ответил Скотт, быстро отводя взгляд. Потом сделал еще один глоток, пытаясь утопить в нем все сомнения.

— Вы сделаете это? Оставите его до…

— До бесконечности! До того времени, как ты получишь диплом, даже если профессионалы сойдут с ума и не возьмут тебя в команду. Или до тех пор, пока ты не выйдешь на пенсию после игры в НБА, если они таки окажутся умнее и быстро схватят тебя! Или вообще навсегда, если ты захочешь жить своей жизнью, иметь семью. Я пойму и это. Любой бы понял тебя. И ты всегда сможешь навещать брата. Приезжать на День благодарения, Рождество, так же, как в прошлом году. Ты сможешь забирать его на неделю, или две, или на все лето. Как захочешь. Ты все равно будешь его братом. Но тебе не придется постоянно чувствовать ответственность за то, что ты вряд ли сможешь делать идеально. Ты не окажешься в ловушке. Ты не будешь чувствовать, что предаешь его и себя.

— Да, я именно это и чувствую, — прошептал Брэй, проведя огромной ладонью по макушке. — Я чувствую себя плохо, чувствую, что я плохой брат, плохой человек. И признаю это. Да, все, что вы сказали, я ощущаю. Понимаю, что попал в западню. Вчера в машине я так глупо хвастал, что сделаю все для своей семьи, что я не такой человек, чтобы бросить брата на произвол судьбы. И вот я делаю именно это. Я не хочу испортить его жизнь. Мне двадцать, тренер, и я понятия не имею, как растить ребенка. Я все испорчу! Ему и себе!

— Я поговорю с Лори, посмотрим, что получится, хорошо?

— Да, — прошептал Брэй, вытирая щеки. — Но если она откажет… Я не хочу, чтобы вы об этом беспокоились. Я сейчас плачу, как ребенок, но это потому, что был такой длинный день и Куртис так много плакал, и потому, что я прощался с мамой. И все эти мысли… Но это не ваши проблемы, тренер, а мои. Я с ними справлюсь и приму любое необходимое решение. — Голос его задрожал, он уставился в пол, потом поднял глаза и встретился со взглядом Скотта. — Все будет в порядке!

— Я знаю. Просто пока не принимай решения. Дай мне время, я прикину, что могу сделать. Дай время до завтрашнего вечера. Осталось совсем чуть-чуть до шоу машин-монстров. Шоу завтра утром. Если я не смогу ничего придумать, то в понедельник ты поедешь на слушание и сообщишь судье свое решение. Договорились?

Брэй кивнул. Но его плечи сотрясали рыдания.

— Эй! — Скотт обнял парня за широкие плечи. — Вообще-то тебе должно было полегчать, а не наоборот.

— Мне лучше, я чувствую… Я даже не могу это описать! — Юный баскетболист смахнул слезы, но они продолжали течь. — С тех пор как я услышал новость о маме, я думал, что моя жизнь окончена, понимаете? А теперь вы говорите, что я могу вернуть свою жизнь! И Куртис тоже, уже во второй раз, тренер. Во второй раз вы спасаете нас, тренер, жертвуя собой!

Скотт открыл рот, чтобы ответить, но не смог подобрать слова.

После ланча со Стэф и Джиной Мара по меньшей мере дюжину раз хваталась за телефон, чтобы позвонить родителям. Только еще раз попрощаться, говорила она себе. Еще одна возможность сказать Лакс, как сильно она ее любит. Еще раз поговорить с родителями. Еще раз услышать их голоса. Но, набрав номер, она клала трубку еще до того, как раздавался гудок. Если она еще раз услышит их голоса, она не сможет осуществить план.

Они с Томом ехали по шоссе, направлялись на ужин. Мара кусала губы, думая о Томе, Лакс и родителях, о том, как Пори и Нейра завтра будут вручать подарки, как приведут Лакс.

Зная свою маму, Мара подозревала, что сегодняшний вечер будет посвящен праздничному торту. Они покрывают его глазурью и украшают. Маре становилось дурно, когда она представляла, как они хлопочут в кухне Нейры, пекут ее любимый торт, как Лакс аккуратно его украшает.

— Любимая, посмотри, какой изумительный закат, — сказал Том, и Мара была благодарна ему за то, что он прервал этот молчаливый сеанс самоистязания. — Видишь? — Он повернул зеркало так, чтобы и она увидела оранжево-красный шар с полосками желто-мангового цвета, плавно опускающийся за их спинами. Пара облачков пламенела пурпуром.

— Ух ты! — пробормотала она, но так тихо, что он не разобрал.

— Тебе видно?

Она кивнула и заставила губы растянуться в улыбке.

— Великолепно! — наконец выдавила она.

В какой-то момент она решила составить список природных явлений и всего, по чему будет скучать, и убедиться, что она не забудет насладиться ими в последний раз: пение августовских сверчков, первый весенний нарцисс, полет колибри, ощущение лучей солнца на лице. И это драматичное цветное полотно техасского заката.

Потом она потеряла свой список или просто забыла о нем, задумавшись о куда более трагических вещах, которых ей будет отчаянно не хватать: смех дочери, тень мужа на щеке, когда Том собирается в пять утра на пробежку, запах шампуня мамы и папиного бальзама после бритья.

Все это было для нее более значимым.

Она не выбегала утром в сад, чтобы увидеть первые распустившиеся весной кустики нарциссов. Не обращала особого внимания на жалобные завывания ветра в каминной трубе, на тяжелый наэлектризованный воздух перед грозой, на насыщенный густой землистый запах, разливающийся в атмосфере после дождя.