— И югославы привыкли, привязались к нам. Когда мы собирались было идти дальше, на северо-запад, они попросили Толбухина остаться еще немного. Потому-то маршал и выделил наш корпус из состава пятьдесят седьмой армии.

— Видите, как нам повезло, — заметил Строев.

— Я тоже считаю. После невезения всегда жди лучшего! — посмеивался комкор. — Ваш т е о р е т и к Лебедев прав, говоря, что военное искусство держится на балансе удач и неудач.

«Нашли общего конька, теперь могут проговорить до самого рассвета», — подумал Бойченко.

Но Шкодунович бегло глянул на свои часы, не поверив, поднес их к глазам, легонько свистнул и энергично встал.

— Вот и заверни к вам на минутку!

— Оставайтесь ночевать, — сказал Бойченко. — Куда вы в этакую темень?

— Нет, поеду. Хоть вы, комдивы, и считаете, что корпус — ненужное, промежуточное звено, что у комкора ничегошеньки нет, кроме штаба, но у меня все-таки три дивизии.

— Помилуйте, Николай Николаевич, вы с кем-то меня путаете!

— Ну если не вы, то Иван Григорьевич наверняка уж так думает. Что, не отказываетесь от своей точки зрения, товарищ полковник? — он заговорщицки подмигнул Строеву.

— Убейте, абсолютно ничего не понимаю, — выразительно пожал плечами Бойченко.

— Это наша маленькая тайна, — сказал Шкодунович. — Ну-с, я поехал, товарищи. Всего вам доброго!..

Они простились с комкором у машины, и Строев тут же заспешил на отдых. Бойченко не стал расспрашивать его о «маленькой тайне», будто успел позабыть о ней, зная, впрочем, что Иван Григорьевич вряд ли когда расскажет сам. «Какое мне дело, в конце концов, до всяких шуточек?» — подумал он, провожая рассеянным взглядом вновь испеченного полковника.

Да-да, теперь полковник. Хочешь, не хочешь, а считайся с фактом… Бойченко долго не мог уснуть, тщательно восстанавливая в памяти сегодняшнюю встречу с командиром корпуса. И надо было ему мчаться в такую даль, чтобы лично, демонстративно, можно сказать, приколоть третью звездочку на погоны Строева. В самом деле, что это, как не подчеркнутое внимание?.. Теперь, когда расстояние между ним, комдивом, и его замом сократилось в звании до одной-единственной ступеньки, он почувствовал себя как-то неуверенно. Он знал, что бывают в армии в е ч н ы е полковники, вроде наштадива Некипелова, для которых такое звание — п о т о л о к, но есть и другие, которые не задерживаются на этом, как на трамплине, перед сильным броском вперед. Куда же теперь полковника Строева? И почему зашел разговор о корпусе, как «промежуточном звене»? Неужели Строев сразу метит куда-нибудь поближе к командарму? Ишь ты, того и гляди, обскачет тебя на вороных твой заместитель…

Бывало, что и на фронте хаживали друг к другу в гости. Конечно, не в пору наступления, когда теряется счет времени, а в те памятные дни тихой обороны, когда люди успевают обжиться на новом месте, привыкнуть к своим хозяевам, которым будто и не в тягость солдатский затяжной постой.

Сегодня с утра шел дождь. Низкая наволочь закрыла все окрест — и Западную Мораву — приток Велика Моравы, и синие раструбы ближних гор, и вид на белый монастырь, что был поодаль от села. К вечеру бисерный дождь стал перемежаться с хлесткой ветреной порошей, которая налетала то и дело напусками, как громовая тучка в июльскую грозу. В такую погоду не только «ИЛы», даже птицы не летают над горами. И на дорогах ни души, точно на гумнах после молотьбы. Что ж, ненастье и на войне ненастье.

Майор Зарицкий пригласил к себе своих друзей. Пришли Дубровин, Лебедев, Раиса Донец и, конечно, Вера Ивина.

— Давно мы не встречались за одним столом, кажется с самого Днестра, — сказал он, когда все были в сборе. — Я рад, что наконец-то с нами и Андрей.

— Мне, — что: батальон — в резерве, — сказал Дубровин.

— Была бы моя власть, я всех Героев вывел бы в резерв. Надо же дать возможность отличиться остальным!

— Прошу к столу! — громко объявила Вера.

— Сразу видно, что хозяйка, — пошутил Дубровин.

Борис Лебедев с аппетитом ел жареную курицу, приготовленную по-домашнему, и не обращал никакого внимания на игру тайных взглядов, которая обычно возникает за столом, когда собирается компания молодых людей. К тому же, он здесь был если не третьим, то пятым лишним, — и откровенно говоря, эта игра взглядов мало его интересовала: каждому давно известно, что майор Зарицкий души не чает в Вере, а капитан Дубровин немой тенью преследует Раю, которую он полюбил еще задолго до того, как батюшка Днепр повенчал ее с майором Бондарем.

— Ты что все молчишь, братец мой? — спросил его Зарицкий.

Он глянул на майора ясными ребячьими глазами и поспешно вытер носовым платком яркие пухлые губы.

— Не трогай. Константин, нашего т е о р е т и к а, пусть поест! — немедленно вступилась за Лебедева Вера.

Все засмеялись. Но Бориса не могла растормошить сейчас даже острая на язычок Ивина, которая всегда подтрунивала над его увлеченностью военной историей. Лебедев прочитал столько специальных книг, что, пожалуй, никто в дивизии, кроме полковника Строева, не мог сравниться с ним познаниями в этой области. Он удивлял своих собеседников таким множеством имен, исторических дат, названий больших и малых войн, что спорить с молодым капитаном редко кто отваживался, за исключением того же Строева, с которым он схватывался на равных. Чуть ли не каждую крупную операцию Отечественной войны он обязательно сравнивал с какой-нибудь битвой прошлого, иной раз настолько отдаленного, что даже Строев начинал посмеиваться над капитаном. И уж особенно любил он сравнивать маршалов Красной Армии с полководцами былых времен: в Толбухине он видел «что-то кутузовское», в Малиновском находил «какие-то черты Брусилова», а Рокоссовского называл «вторым Багратионом». В запальчивости Борис утверждал, что в военном, как и во всяком другом искусстве, зеркально отражается характер его творца, каким бы оружием тот ни располагал — мечами или танками. Одним словом, начарт стрелкового полка многих озадачивал своей начитанностью, и все прочили ему большое будущее. Но и острили по его адресу тоже немало.