— Послушай, Борис, расскажи-ка нам что-нибудь о генерале Куропаткине после Мукденского сражения, а? — донимал его сейчас Зарицкий.

— Оставь, пожалуйста.

— Тогда спой. Ты же знаешь песен столько, сколько было войн на свете.

Но Лебедев и петь не стал. Он курил сигарету за сигаретой, изучающе поглядывал на всех из-под стрельчатых, как у девушки, ресниц. Странно, Костя Зарицкий совершенно переменился. Его и за глаза перестали называть Дантесом. Интересно, знает ли Вера, каким он был «великосветским шкодой»? Наверное, знает. Ему всякое прощалось только потому, что храбрый. (На фронте смелость перечеркивает все грехи, как трудолюбие — в тылу.) И вот встретил девушку, перед которой тут же и сник. Нашла коса на камень. Она из тех, некрасовских: «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Такая заставит уважать себя. Да и красивая. Ну, может, не дотянула до некрасовской былинной красоты, — ведь хворостинка еще, — однако в ней угадываются и русская стать, и этакая душевная осанистость. Рая старше Веры, а выглядит против нее как младшая, хотя вот уже и морщинки появились под глазами и глаза притемнены печалью. Эх, Рая, Радио-Рая, сколько ты пережила за эти месяцы, похоронив мужа… И хватит ли у тебя силенок, чтобы начать жизнь наново? Сумеет ли Андрей Дубровин заслонить в твоей памяти Ивана Бондаря? Живые обязательно должны заслонять мертвых, иначе жить нельзя на свете. К счастью, в чем-то самом главном они похожи друг на друга — Андрей и Раиса. Может быть, их нравственная общность и исцелит ее. Ведь чепуха же сущая все эти рассуждения о притягательной способности разноименных полюсов, то бишь характеров.

Борис небрежно открыл свой портсигар, и оттуда выпала маленькая фотокарточка.

— Ага, попался, товарищ капитан! — Вера тут же подхватила ее и отошла в сторону. — Какая симпатичная! Ну и ну! Сербка. Где я ее видела?

— Нигде ты не могла ее видеть, отдай, — сказал Борис.

— Нет, потерпи немножко! Значит, у военных историков бывают и л ю б о в н ы е и с т о р и и? Не знала!

— Верни сию же минуту!

— Брось, Борис, — вмешался Зарицкий. — Ну чего особенного, тут все свои.

Лебедев махнул рукой, — черт с вами! — и карточка пошла по кругу. На фронте жили такими фотографиями: они тревожили память и воображение, они как бы соединяли прошлое с будущим, — эти, карманного формата, снимки, потому и берегли их наравне с партийными билетами.

Зарицкий не удержался и вполголоса пропел:

— Сербияночку свою работать не заставлю…

Вера укоризненно покачала головой, но карточку все-таки передала ему. И он, чтобы окончательно не обидеть Бориса, очень серьезно вгляделся в лицо сербки: умные черные глаза, широкий разлет бровей, капризные губы. Не сказав ни слова, он отдал фотографию Дубровину, который счел неудобным долго рассматривать ее и протянул Раисе.

— Как зовут эту девушку? — спросила она.

— Неда, Неделька, — с неожиданной для себя готовностью ответил Борис.

— Расскажите что-нибудь о ней… если можете.

Это было совсем уж ни к чему, но он охотно стал рассказывать только ради того, что просила Донец… Живет Неда в Ягодине, вся ее семья, кроме матери, в партизанах: отец, два брата, старшая сестра. Познакомился он с Недой на второй день после освобождения города и понял сразу, с ее первых слов, произнесенных с таким милым акцентом, что вот она, судьба его. Конечно, со стороны это всегда смешно, наивно, пока любовь не коснется самого тебя. Ведь не потянулся же он ни к кому в дивизии за три с лишним года, а вот Неду Симич будто искал по всему белу свету. Если бы встретились только однажды — и снова в бой, тогда, может, все прошло, перегорело бы в бою; но тут дивизию начали перебрасывать то на север, то опять на юг, — и его путь всякий раз лежал через Ягодину. Сначала они и не задумывались ни о чем. А потом глухая тревога стала нарастать при каждой новой встрече: ведь они могут расстаться так не сегодня-завтра, ведь идет война, которая ненавидит любовь слепой ревностью старой девы.

Наконец тревога прорвалась наружу. Неда со слезами на глазах спросила его недавно: «Что жэ дэлат? Что дэлат, сокол мой?» Он, конечно, успокаивал ее только тем, что, возможно, будут еще встречи, когда его полк соберется уходить на север. И она заулыбалась, поняв, что у них не все потеряно. Но что там, впереди? Один-единственный и наверняка последний вечер…

— Да-а, брат, — только и сказал Зарицкий. Борис поведал историю своей любви с такой неподдельной искренностью, что даже он, Зарицкий, не отважился ни на какие шутки. — А знаешь, брат, я на твоем месте написал бы самому Толбухину, — заговорил он вполне серьезно.

Все с удивлением посмотрели на Зарицкого. И смущенный белобрысый Лебедев тоже уставился на него.

— А что? Ты ничего не теряешь. Не пошлют же тебя в штрафную роту за любовь. Мне недавно рассказывали, что, кажется, в Польше один наш офицер добился таким образом согласия командующего (не помню, какого фронта) на брак с иностранкой. Попробуй и ты, попытка — не пытка.

— Я думаю, что надо подождать конца войны, — посоветовала Рая. — Тогда будет проще, после победы.

— Легко сказать — подождать, — заметил Дубровин.

— Чужую беду руками разведу, — неосторожно поддержала его Вера.

— Разве это беда — любовь? — спросил ее Зарицкий.

Они принялись спорить, — им что! — а Лебедев, рассеянно слушая их, думал уже о том случае в Польше. В самом деле, а почему бы и не обратиться за помощью к Толбухину? Нужно посоветоваться с полковником Строевым. Он может выручить из беды. Да-да, такая любовь — настоящая беда…

— Поздно, я пойду, — сказал Борис.

Его никто не удерживал: все равно настроение у него было испорчено.

Только он ушел, как поднялась из-за стола Раиса.

— Ты-то куда? Посиди немножко, — попыталась остановить ее Вера, досадуя, что с уходом Бориса компания начинает распадаться.

— Нет-нет, Верочка, мне тоже пора. Спасибо.

Андрей Дубровин встал следом. Хотя он знал, что наедине Раиса, как обычно, будет упорно отмалчиваться или переводить разговор на другую тему, лишь бы поскорее дойти до своей квартиры.

— Бедный парень, — сказала Рая, когда они оказались на улице, под дождем.