Шрифт:
— Ухожу, ухожу, — говорил он, а сам все стоял в дверях, как и вчера, диковато улыбаясь.
— Глупенькая, — ласково сказал он и вышел, вдоволь насмотревшись на нее.
Странно, что она не может теперь постоять за себя. Да кто он такой? Муж, твой муж! Какое и впрямь оно властное, это слово… Она долго одна стояла перед окном, наблюдая, как дождевая капля медленно сползает по запотевшему стеклу, оставляя за собой светлую дорожку — прорезь, через которую ей виден голый одинокий клен под окнами.
Вера открыла ставни, распахнула обе створки широкого окна. Над темно-синими горами шли в походном строю «ИЛы», направляясь в глубокий тыл немцев. Значит, будет вёдро, если штурмовики поднялись на крыло с утра… Что она теперь напишет матери? Поймет ли ее мама? И поймут ли ее другие — Панна Михайловна, Раиса? Женщины, конечно, не осудят. А мужчинам она и не подсудна, потому что вместе с ними не раз ходила в разведку. Если же найдется какой-нибудь циник, то разве он мужчина? Все циники среднего рода, от слова «ничтожество».
Она высунулась в окно по пояс. Небо уже голубело в утренних разводьях. Наступал первый день совершенно новой, незнакомой жизни. Недаром сутки напролет оплакивал дождь ее, Верину, молодость, которая очень рано и разом отодвинулась в прошлое.
ГЛАВА 9
Но иное прошлое всю жизнь цепляется за человека мертвой хваткой. Сегодня Панна получила письмо от бывшего мужа. Как, каким образом он мог узнать номер полевой почты — непонятно, право. «Что еще ему нужно от меня?» — огорчилась Панна, когда ничего не подозревавший штабной почтальон весело вручил ей это письмецо в присутствии Строева. (Самые неприятные известия застигают всегда врасплох.)
«Пожалуйста, не удивляйся: помнишь, я говорил тебе, что всюду найду тебя, если захочу. Нас теперь разделяют не просто годы, а война: ты оказалась на фронте, а я здесь так з а б р о н и р о в а н, что никакие заявления в наркомат не помогают. Ну, что ж, кому-то надо быть в тылу. Вы, фронтовики, свысока поглядываете на нас, однако и мы тут не сидим сложа руки.
Вот дошел слух, что ты воюешь припеваючи, рядом с любовником! Не ожидал. Как видно, после м о н а с т ы р е й н а у к и потянуло к мирской жизни? Я не поверил, когда мне сообщили с этакой игривой скорбью.. Но, подумав, пришел к выводу, что от Панны Михайловны Чекановой все можно ожидать. Однако знай: месть в интимных делах — это бумеранг.
Человек решил мстить другому, а потом оказывается, что отомстил самому себе. Не получилось бы и с тобой так.
Одним словом, мы теперь квиты. Приемлю это возмездие, начертанное мне на роду. И да сохранит тебя Гименей от гнева Марса.
Ответа не жду. Знаю, что ты не любишь писать в прошлое. Да и мне не стоило бы напоминать о себе, как третьему лишнему. Каюсь, больше не стану. Привет твоему подполковнику! С каким бы удовольствием он поставил меня сейчас по команде «смирно»!»
Панна кое-как дочитала письмо до конца и небрежно сунула его в карман шинели. Иван Григорьевич словно и не обратил внимания, что она расстроилась. Они вдвоем стояли на берегу Западной Моравы, к которой вплотную примыкал небольшой хозяйский сад. Высоко в южном небе летели длинные вереницы журавлей — все дальше на юг, в сторону Греции, откуда, навстречу им, день и ночь отходили разрозненные колонны немцев. Когда последний косяк исчез из виду, растворившись в горной синеве погожего ноябрьского утра, Панна опустила руку в карман, еще колеблясь, и достала скомканный т р е у г о л ь н и к.
— Читайте, Иван Григорьевич, — сказала она, решившись.
— Что это?
— Прочтите.
— Слушаюсь. — Он разгладил на планшетке мелкоисписанный листок бумаги и, пробежав несколько начальных строчек, осторожно посмотрел на нее. Но Панна теперь глядела на быструю Мораву, словно заинтересовавшись (в который раз!) плавучей мельницей.
— Прочли? — спросила наконец она, когда он дружески тронул ее за локоть.
— Да возьмите.
Над Моравой снова появился журавлиный остроугольный клин. Панна, как девчонка, легко вскинув голову, не сводила глаз с перелетных птиц. В этой ее позе было столько непосредственности, энергии, удивления миром, что она казалась самой счастливой женщиной на свете. Она щурилась от солнца, даже улыбалась, и будто совсем беспечно, но, если приглядеться, скрытая горечь угадывалась в складке ее губ, таящих острую обиду. Панна была все-таки плохой актрисой и думала сейчас о том, кто мог сообщить Глебу номер ее полевой почты. Может быть, Некипелов, отвечая на какой-то запрос? И тут нет ничего особенного, но откуда Глеб узнал о Строеве? — вот ведь в чем дело…
— Давайте пройдемся по берегу, — предложила Панна.
Строев подумал, что еще немного — и она, наверное, расплачется. Нет, нельзя смотреть так долго в осеннее небо, на улетающих в чужие дали птиц, когда у тебя и без того неприютно на душе.
— Я расскажу вам все по порядку, Иван Григорьевич.
— Не нужно.
— Не бойтесь, я не расплачусь, — добавила она, словно догадавшись, о чем он подумал.
— Панна Михайловна!
— Считайте, что мне здесь все равно не с кем поделиться. Не стану же я, право, говорить об этом с Верой Ивиной. Девушке трудно понять женщину. А кроме того, я у вас в долгу: надо отвечать откровенностью на откровенность. Мне очень не хотелось и на час возвращаться в прошлое, но теперь откладывать невозможно.
И она подробно, не щадя себя, поведала ему о том, как вышла замуж за человека, который не сказал ей, что был женат, считая свой обман святым — ради их любви. Но, видно, он так и не понял до сих пор, что даже из с в я т о г о обмана не построишь счастья.
— Может быть, другая на моем месте смирилась бы, но я не могла. Может быть, посторонним вся эта история казалась странной, лишенной житейской мудрости, — какое, мол, тебе дело до того, что случилось с твоим мужем до тебя? Подруги меня ругали за пристрастие к «химически чистой правде». А я убедилась, что если к отношениям примешивается обман, то рано или поздно от чувств все равно ничего не остается, кроме пустой привычки…