Мы с Павлом Владимировичем сидим в кафе, передо мной стоит огромная кружка какао, сам Павел ничего не ест и не пьет. Он внимательно меня слушает, а я рассказываю ему все – о маме, о Жене, о Ларисе Дмитриевне, о Пушкинских Горах. Я уже не плачу, вернее, слезы еще текут, но они не оставляют белых полосок на щеках. Он слушает меня очень внимательно, не перебивая.

Потом я умолкаю. Некоторое время мы сидим и слушаем музыку в кафе, наблюдаем за людьми. Потом Павел Владимирович берет меня за руку, – у него очень сильное, крепкое рукопожатие.

– Иннокентий, послушай меня внимательно, – говорит он. – Я очень сильно люблю твою мать, вот уже пятнадцать лет. Я жизнь готов отдать за то, чтобы она была счастлива. Если есть хоть один шанс… как-то участвовать в вашей с мамой жизни. Если есть шанс – только скажи!

– Пойдемте к нам? Пойдемте прямо сейчас? – спрашиваю я.

Он какое-то время колеблется, потом машет рукой и весело кивает.

– А ничего, что время уже позднее? – спрашивает он.

– Нет, нет, сейчас, прямо сейчас…

– Мам, мама, у нас гости! – с порога кричу я. Оборачиваюсь к Павлу Владимировичу. – Ну что же вы, проходите, не стесняйтесь! Пойдемте на кухню, чай заварим!

Мама выходит из комнаты, завернувшись в большой пуховый платок. Она такая красивая с распущенными волосами.

Павел Владимирович, стесняясь, садится за стол. Когда входит мама, он, волнуясь, встает, чуть не опрокинув стоящую рядом табуретку.

– Мама, сюрприз!

Мама непонимающе смотрит на меня:

– Кеш, это что, шутка такая?

– Мама, мам, это Павел Владимирович, твой одноклассник, врач, он в командировку в Питер приехал…

Мама молчит.

– Мама, мамочка, ну не молчи, пожалуйста!

– Кеша, здесь никого нет.

Я оборачиваюсь к столу. На том месте, где только что сидел Павел, – пусто. Выбегаю в коридор – нет ни его ботинок, ни портфеля. Ноги становятся ватными. Я возвращаюсь на кухню. Мама крепко обнимает меня, кутает в свой платок.

– Все будет хорошо, Кеша, все будет хорошо.

Мы стоим так долго-долго, и я чувствую, что мы с мамой – единое существо, даже наши сердца бьются одинаково. Мы оба одинаково вздрагиваем от звонка в дверь.

На пороге стоит отец.

Я поднимаюсь на последний – мансардный – этаж элитной московской многоэтажки. Я учусь в университете, но сейчас летние каникулы, и я приехал в Москву по одному очень важному делу. Стою перед дверью в квартиру, которая занимает собой весь этаж. На двери висит табличка: «Скука – великий грех, ибо скука порочна и нечестива». Тянусь к дверному звонку. Опускаю руку. Снова тянусь. Спускаюсь по лестнице шагом человека, которому некуда больше спешить, прощаюсь с консьержем и выхожу на залитый солнцем двор.

За дверью квартиры, в которую я так и не позвонил, Женя проявляет фотографии. На ее столе лежит потрепанный, весь в закладках, сборник стихов Лизы Белых, над компьютером – доска с кучей приклеенных к ней фотографий. На одной из них запечатлена она сама семь лет назад, в Петербурге, с подружками и человеком в костюме смешной желтой курицы, который декламирует стихи.

Я сижу в классе и пишу стихотворение. Писать стихотворение очень трудно, во-первых, потому, что главное, чтобы никто не увидел, как я это делаю (позор!), и я прикрываюсь учебником; во-вторых, мне никак не подобрать рифму.

Я так увлечен, что не замечаю, как в класс заходит учительница. И как приводит новенького за собой. И как ему некуда сесть, и что единственное свободное место – рядом со мной. Все это я пропускаю, потому что меня не устраивает рифма «моллюски».

И только когда он неожиданно говорит: «Цветы, цветы цветут», я замечаю, что на меня смотрит весь класс. И что все смеются. Вот так всегда.

Я решаю никогда не разговаривать с новеньким. Но у меня не получается. Приходится сказать ему: «Тут сидит мой друг».

– Тут сидит мой друг Тима, – говорю я.

Но Тимы нет, поэтому тут сидит новенький. Он очень спокойно ведет себя для человека, который только что пришел непонятно откуда и у которого тут нет друзей.

Учительница пишет на доске английские глаголы и говорит, что они неправильные.