С мамой разговаривать нет никакого смысла. Она не обращает на меня внимания, сердито хлопает дверью и уходит на кухню. Я сажусь на свое кресло-кровать и принимаюсь за учебники.

Я стою посреди класса и плачу. Хорошо еще, что уроки кончились и одноклассники не видят моего позора. Надо мной грозно нависает наша учительница, рядом с ней стоит директор. Рядом со мной – мой друг Ваня. Так мы и стоим в пустом классе – двое на двое. На моей голове – пустой круглый аквариум, поэтому мой плач получается глухим и гулким.

– Может быть, позвать медсестру? – неуверенно спрашивает у директора учительница.

– Да разбить надо на фиг… идиоты! Зачем вы это сделали?! Кретины!

Директор сердится, учительница нервничает, я реву и только Ваня, как всегда, спокоен.

– Это я придумал, извините, – как ни в чем не бывало говорит он.

Как будто мы обсуждаем погоду. Я восхищаюсь Ваней через запотевшее стекло аквариума и свои потоки слез.

– Да зачем?! – говорит директор. – И куда вы вообще дели рыбку?

Ваня закуривает. И я, чтобы не отстать от него, тоже прошу сигарету, хотя и делаю это впервые в жизни; я стараюсь затянуться так, чтобы было видно, какой я профессиональный курильщик. Я незаметно оглядываю группу ребят, с которыми мы стоим. Мне бы хотелось пойти куда-нибудь вдвоем, не стоять здесь, но Ваня, как обычно, в центре внимания, а я – в его тени, и увести его отсюда просто нереально.

Я говорю, что мне пора домой. Говорю тихо, но Ваня слышит и охотно вызывается проводить меня.

– Чего ты такой? – спрашивает он меня по дороге.

– В смысле?

Я делаю вид, что не понимаю, о чем он.

– Мне правда домой пора, мать все время ругается, что я у тебя целыми днями торчу.

– Да нет, я не о том. Ну, ты понимаешь. Ты это… интровертик.

– Да не интровертик, а интроверт тогда уж.

Я улыбаюсь.

Перед тем как уйти, Ваня зовет меня куда-то, к кому-то, в чью-то квартиру – на следующие выходные. Говорит, что уже решил – мол, я пойду с ним. Я пожимаю плечами. Улыбаюсь: хорошо, что у меня есть такой друг.

Входя в квартиру, я думаю, что пришел раньше всех. Спокойно открываю дверь в нашу комнату. И вижу маму и всех наших соседей. И мама плачет. И пьет что-то из маленькой рюмочки.

И мне говорят, что моего папы больше нет.

– В кино похороны совсем по-другому как-то показывают, – говорит Ваня.

– Пойдем на лестницу, – говорю я.

Мне невыносимо в нашей квартире, где много незнакомого мне народа; мы сидим на полу в коридоре, и я – как маленький – вижу одни ноги – женские, мужские, проходящие туда-сюда. И мне тяжело говорить, Ваня спрашивает меня о чем-то, я открываю рот, и у меня не получается ничего сказать.

На лестнице темно.

– Просто пьяного, на улице, ножом? – спрашивает Ваня.

Я киваю. Мы стоим и молчим, и ничего не происходит. Я хочу уйти отсюда, и Ваня это как-то чувствует.

– Пошли ко мне, – говорит Ваня.

Оглядываюсь на дверь в нашу квартиру, там поминки, шум, возня. И я киваю. Ваня начинает спускаться по лестнице не оборачиваясь, и я плетусь за ним, ступенек не видно, кажется, что мы спускаемся не на первый этаж, а просто в темноту.

Под подушкой звонит будильник. Я выключаю его, не открывая глаз, но бабушка уже распахивает дверь, кричит, что пора вставать. Рядом со мной спит Юра, я смотрю на него с завистью, ему не надо подниматься в такую рань.

Я бреду на кухню. Все в квартире видят седьмой сон, и только я да бабушка сидим на кухне. Вернее, сижу я, а бабушка наливает себе чай. Закуриваю.

– Ты посмотри, курит! Импотент несчастный!

Бабушка негодует. Я хихикаю. Смешно – импотент. Ей-то откуда знать?

– Кто рано встает, тому Бог подает, – уже мягче говорит бабушка.

Я вскакиваю, подбегаю к ней, пытаюсь обхватить ее необъятные бока и станцевать танго. Она отбивается.

– Бабушка, у тебя православие головного мозга, ты знаешь об этом?

Бабушка не расположена шутить. Она хочет, чтобы я взял себя в руки и дошел до школы.

– Юра же бросил школу, че, мне тоже нельзя?

Я не дослушиваю тираду, которой она разражается в ответ. Бла-бла-бла, ты не Юра и так далее. Хлопаю дверью.