Он как-то очень уж спокоен для человека, который уже полгода не отдает деньги. И улыбается чересчур нагло. Кивает, когда я говорю, но смотрит на меня слишком надменно.

Я слышу голос Ваниной бабушки.

После того как я первый раз ударил этого парня в живот – пуховая куртка, мягкое «плюх», – невротик дал стрекача. Мимо молчуна, стоявшего на стреме в арке, как когда-то стоял Ваня.

Я заплакал. Я не замечал, как плакал, я стоял и смотрел на него, и он пытался сказать мне что-то, я не понял, поднял руки к лицу – ну да, слезы, я плакал, и пришла злость – я плачу, он видит, как я плачу, и ярость – откуда она взялась? Я толкнул его, когда он схватился за край моего рукава, моей одежды.

Я бил его, он упал, а я бил его, и он так странно двигался, плавно, что-то кричал мне, я ударил его ногой в живот, мягкое «плюх» – на нем было много одежды, как капуста, и он дернулся от удара, он замер, и я посмотрел – его голова, она ударилась о край песочницы, об какую-то скобку, он замер, и вокруг его головы – как нимб – расползалось темное пятно.

Я открываю дверь в квартиру. Мамы нет, смотрю – опять не застелила постель. Раздеваюсь, отгибаю край простыни и осторожно присаживаюсь. В квартире сумерки, и из темных углов на меня смотрят страшные мамины картины. Вздыхаю. Включаю телефон, проверяю автоответчик.

– Але, Тима! Привет, это Маша. Встретимся вечером, жду с нетерпением.

Улыбаюсь. Квартира уже не кажется мне такой унылой. Иду к себе. Прохожу в свою комнату, вернее, в мамину мастерскую, кладу в угол сумку.

– Сынок.

Я вздрагиваю. За холстом сидит мама, на своем детском стульчике, она вся сжалась, правое плечо намного выше левого, она курит.

– Тима, сынок.

Я вздыхаю. Ну вот, опять. У меня окончательно портится настроение. Подхожу к маме, помогаю ей встать, уговариваю пойти на кухню. На кухню она с моей помощью идет, а вот свет включать отказывается.

– Мне страшно, сынок, – шепчет мать. – Что мне делать, Тим?

– Ну вот мы свет включим, и сразу станет не страшно.

Мне самому противно от того, как звучит мой голос. Как будто я говорю с глупым малышом, а не со своей матерью.

– Нет!

Она произносит это свое «нет» громко и резко, а потом снова переходит на бормотание.

– Не надо свет, я слышу, как гудит электричество, от этого у меня болит голова.

Я начинаю подозревать, что мама не принимает свои таблетки, спрашиваю ее об этом. Ну да, так и есть.

– Батюшка говорит, таблетки – зло, сынок. Я с Божьей помощью и так как-нибудь. Ты посиди со мной, а я прилягу. Мне очень страшно, Тима, – уже снова громко.

– Конечно, мама.

Она, не раздеваясь, ложится в кровать, а я встаю («Тима, ты куда?!»), чтобы поставить чайник и позвонить – сказать, что я никуда сегодня не пойду.

Я просыпаюсь от звонка в дверь. Ничего не понимаю, темнота, ночь. Из соседней комнаты слышен храп отца Бориса. В дверь снова звонят, я бреду в темноте на кухню, после сна у меня плохая координация движений. Мама тоже проснулась, но она не встает, включаю свет. У мамы подушка отпечаталась на щеке, она моргает от верхнего света.

Снова звонят. Я смотрю в глазок и вижу Юру.

Открываю дверь. Юра стоит и смотрит на меня и не может ничего сказать, он открывает рот, как будто бы произносит какие-то слова, но на самом деле он не издает ни звука.

Я понимаю: что-то случилось.

– Что-то случилось, – говорю я.

Он пытается взять себя в руки, а потом говорит: «Тима».

И все.

Я соображаю, что надо выйти на лестницу. На лестнице – тоже темно, и в этой темноте Юра хватает меня за запястье, я вздрагиваю: «Холодная!»

Он закуривает и садится прямо на каменный пол. Я прислоняюсь к стене, в темноте я вижу только Юрин силуэт на фоне окна. Я молчу и жду. Во дворе у какой-то машины сработала сигнализация.

И Юра начинает что-то говорить. О том, что я его друг и что-то еще про детство. Он бормочет себе под нос почти как мама, и до меня долетает только: «Помнишь, в детстве», «Папа, убийство», «Все просто», что-то еще в этом духе.