— Слушай, Симион, — сказал, отыскав его, Прикоп. — Сегодня вечером будет заседание, на котором непременно должен присутствовать товарищ Жора.

Он говорил, не глядя на брата. Симион, босой, мокрый, испачканный рыбьей кровью, смотрел на Прикопа хмуро и подозрительно. Услышав про «товарища Жору», он еще больше нахмурился:

— Боишься ты его, что ли? — проворчал он.

— Делай, что тебе говорят, — строго сказал Прикоп. — Жора обязательно должен быть здесь сегодня вечером. Отправляйся сейчас же туда, где работает бригада Луки Георге и передай товарищу Жоре, чтобы он непременно явился на заседание.

Симион с любопытством посмотрел на брата. Морщины на лбу у него разгладились.

— А если забуду и не скажу? — ухмыльнулся он.

— Тогда будет очень плохо, — серьезно сказал Прикоп.

— Кому? Ему или нам? — понизив голос спросил Симион, улыбаясь и глядя на брата своими бесцветно-голубыми глазами, которые казались белыми на небритом загорелом лице. — Ему или нам? — повторил он.

Прикоп расхохотался и, не отвечая, в упор посмотрел на брата:

— Смотри не забудь! — сказал он немного погодя.

— Не забуду, не беспокойся, — обещал Симион и со смехом приложил палец к козырьку.

Заседание началось вечером. Адам на него не явился. В море был штиль, но небо заволокло тучами и где-то на горизонте сверкали красные зарницы. Прошел час, прошло два, и все это время повсюду в темном небе беззвучно вспыхивали молнии, озаряя иллюминаторы кают-компании. С потолка свисала большая, яркая лампочка. Члены первичной организации разместились на пяти или шести длинных скамейках, перед ними стоял обтянутый тонкой красной бумагой стол, за которым сидели: посредине Прециосу, налево от него Прикоп, направо Продан. Жара и духота были нестерпимые. Открыли иллюминаторы, но в кают-компании от этого не стало прохладнее. Зато стало слышно, как дышит и хлюпает у борта зыбь. Небо то и дело озарялось синими или красными вспышками и тотчас же снова погружалось во мрак, в котором сонно, беззвучно колыхалось море.

Прециосу был недоволен. Кончив свою вахту, он долго пил один в своей каюте и потому не выспался. С похмелья у него трещала голова и, как всегда в таких случаях, он нервничал и ко всему придирался. Настроение его было испорчено еще до заседания, когда к нему явился босой, с засученными по самые колени штанами, пропахший рыбой Лука Георге, у которого был озабоченный вид человека, напряженно о чем-то думающего. Он только что доставил на базу улов, оставив в море свою бригаду с Адамом.

— Слушай, товарищ Прециосу, — начал рыбак. — Знаешь, о чем я думаю? Нельзя ли нам тоже участвовать на заседаниях? Речь идет, конечно, о членах партии. Мы здесь из разных сел, и каждый числится в своей сельской первичной организации, но живет-то рыбак, черт возьми, больше в море, чем на суше. Вот и выходит, что мы к партийной жизни вроде как непричастны. Хорошо это? Мне кажется, что плохо.

Высокий, худощавый, со своей неизменной прилипшей к губе папиросой Прециосу посмотрел на него туманным, непонимающим взглядом. Но Лука не унимался.

— Думается мне, что мы, коммунисты, должны обязательно участвовать на всех партийных собраниях, которые бывают на судне. А иногда следует приглашать и кое-кого из беспартийных. У нас в бригадах немало хороших людей, которые многому могли бы научиться на этих собраниях. В единоличном порядке многому не научишься, а они интересуются, хотят обо всем новые понятия получить…

— Кто такие? — спросил Прециосу.

— Да вот, например, Емельян Романов, Косма из его бригады, старшина куттера Павелика, Сулейман… Я один человек десять знаю. Ты с ними не беседовал; поговори — сам увидишь, что за люди…

Последняя фраза задела Прециосу за живое. То, что он никогда не беседовал с рыбаками, было совершенно верно, но ему не нравилось, когда на это указывали ему другие. К тому же он был убежден, что беседовать с рыбаками вовсе не его дело.

— Вот что, товарищ Георге, — ответил он Луке. — Совсем не дело, чтобы всякий, кто хочет, присутствовал на партийных заседаниях. Нельзя. Я имею право допускать на заседания только лиц, командированных из районного или областного комитетов партии, а без особого разрешения пускать никого не могу — пусть хоть сам секретарь обкома приедет — и то не пущу! Такое правило.

Рыбак опустил глаза и посмотрел на палубу и на свои грязные ноги, потом снова поднял голову и уставился на секретаря парторганизации своими ясными, голубыми глазами, резко выделявшимися на его бородатом, морщинистом, коричневом от загара лице.

— Знаешь, товарищ Прециосу, — сказал он, — ведь я это тебе не только из-за партийной жизни сказал. По правде говоря, и другое у меня в мыслях было: производство. Нам бывает нужно поговорить, посоветоваться, выяснить, как наш брат смотрит на дело. Потому, видишь ли, многие из нас вовсе никогда и не думают зачем, как, для кого они работают… Как пришлось, так лямку и тянут.

— У тебя-то самого, как насчет продукции? — спросил Прециосу.

Он спросил это намеренно, зная, что Лука за последние дни добыл мало рыбы: пускай, мол, не зазнается, других не критикует…

— Мне за последнее время что-то не везло, — признался рыбак. — Мы все на большие глубины ходили — по тридцать сажень и более. А вчера и сегодня помельче место выбрали: двадцать восемь-двадцать девять… Две тысячи килограммов наша бригада сегодня на пароход доставила…

Прециосу с равнодушным видом выпустил дым и ничего не сказал, хотя улов в две тонны означал перевыполнение нормы на все сто процентов.