— Нет, товарищи, я говорила не о партии, а о товарищах Прециосу и Данилове, о том, как у нас выдаются награды. Я представила рапорт о работницах, которых следовало премировать. А они мне все переменили. Я не обижаюсь — не бог весть какая важная персона, чтобы никто не смел менять то, что я написала. Плохо не это, а то, что Киву Маргарита, которая сдала тысячу шестьсот коробок, получила такую же премию, как и Параскив Анджела, которая сдала две тысячи четыреста. А Акулину, хотя она и сдала две тысячи коробок, совсем вычеркнули! Это разве справедливо? Вот девушки и недовольны. «Кто меньше работает, — говорят, — тот больше получает. Как ни работай — одна тебе награда, одна и честь. Смотрите, — говорят они, — какое Лучике счастье!

— Хотел бы я знать: кто ее подучил? — процедил сквозь зубы Прециосу. — Выступал бы ты, Продан, открыто: смелости у тебя, что ли, не хватает?

Продан, облокотившись на стол, сдержанно, недружелюбно смеялся.

— Ты думаешь, правду можно говорить только по чужому наущению? Ты думаешь, никто тебя не видит? Так ведь секретарь парторганизации все равно, что под рефлектором! Что в душе у тебя делается — и то видно!

Стиснув челюсти и плотно поджав губы, Прециосу без особого волнения слушал, как его критикуют.

— Премии нужно выдавать по заслугам, а не за красивые глаза, — сказал боцман. — Особенно это относится к товарищу Прикопу — он слишком уж любезен со всеми, кто к нему обращается. Коммунист должен быть беспристрастным и справедливым. Пускай не занимается демагогией!

— Товарищ боцман, — крикнул Прециосу, — не смешивай критику с руганью! Я лишаю тебя слова!

— Разве я его обругал?

— Такая у тебя привычка. Здесь тебе не английский пароход, где ты на негров кричал.

Мариникэ молчал, но продолжал стоять. Немного погодя, он спросил, можно ли продолжать:

— Продолжай, но принципиально. Понимаешь: принципиально!

Боцман вздохнул, прекрасно понимая, что все это только задаток в счет того, что ему придется вытерпеть за свое упорство, за то, что он настоял на включении в повестку дня вопроса о помощи рыбакам. Рассуждать «принципиально» значило не задевать ни Прециосу, ни Прикопа.

Над морем сверкали зарницы, было все так же душно. «Остерегись, Мариникэ, — шептал боцману внутренний голос. — Ты человек семейный, у тебя жена, дети учатся. Чем ты их прокормишь, если тебя выкинут? Не задирайся ни с Прикопом, ни с Прециосу. Они сильны, многим до тебя свернули шею. Легко может статься, что ты, Мариникэ, лишишься боцманской должности на «Октябрьской звезде» и придется тебе искать другое судно, а то и другую профессию…»

В открытые иллюминаторы глядела кромешная тьма.

— Мне кажется, — начал седой боцман, — что следует поддержать инициативу заведующей консервным заводом. Пускай машинное отделение выделит двух-трех человек, и мы, палуба, тоже поможем. Вот завод и заработает у нас с полной нагрузкой — лишь бы сырье было. Так что мы опять, как видите, уперлись в рыбаков. Все дело в рыбаках. Если, однако, товарищ Прециосу не желает себя затруднять, а товарищ Данилов потчует их демагогией и спаивает водкой, то, конечно…

— Это издевательство! — громко крикнул Прециосу. — Не забывай, что ты на партийном заседании!

Зарница снова озарила иллюминаторы. При всеобщем молчании казалось, что голос Прециосу все еще звенит в кают-компании.

— Ты меня такими средствами не убедишь! — сказал Мариникэ.

Один из механиков молча положил ему руку на плечо.

— Ты еще не кончил? — спросил, едва сдерживаясь, Прециосу.

— Нет еще, но вижу, что с вами говорить все равно бесполезно, — ответил Мариникэ.

— Отчего же? — ласково сказал Прикоп. — Говори, товарищ боцман, все, что у тебя на душе.

— Пускай и другие скажут, не я один, — проговорил боцман, не глядя на него.

Поднялись сначала один кочегар, потом другой, потом матрос из палубной команды — все присоединились к мнению боцмана. Выступил также старший помощник капитана Николау. Он обливался потом; черные, жесткие, непокорные волосы лезли ему на лоб. Он был в одной тонкой шелковой рубашке с короткими рукавами, в парусиновых брюках и деревянных сандалиях на босу ногу, но ему все-таки было так жарко, что он расстегнул ворот рубахи.

— Товарищ боцман прав, — сказал он. — Заботиться о людях, с которыми мы работаем, — наш прямой долг. Не важно, входят ли они в нашу парторганизацию! Бюро нашей парторганизации имеет право приглашать их на заседания. Они могут многому у нас научиться, мы можем им многим помочь — гораздо больше, чем предполагает товарищ Данилов, который высказался против такой помощи: не наше, мол, это дело лазить по лодкам и агитировать рыбаков. Так представляет себе товарищ Данилов помощь, которую мы можем оказать рыбакам. На самом деле это не так. Мы можем приглашать их на заседания, беседовать, советоваться с ними, помогать им бороться с беспорядком и суматохой, объяснять им, в чем состоит их долг… перед партией, хотя среди них много беспартийных…