— Да пересидим… — Горенышев проводил взглядом двух девчонок, промелькнувших на велосипедах в конце его тупичка, на площади. И неожиданно спросил: — Слушай. А… дальше? Дальше ты что мыслишь делать?

— Дальше мы не пойдем, — ответил Романов. — Только до вашего нового моря. А дальше… дальше что. Дальше Бурея… и вдоль берега Охотского — видимо, все мертвое. Там на берег плеснуло крепко. Через недельку к вам вернемся — и в обратный путь. Нам еще добираться, а до… — Романов хотел сказать про осень, но задумался.

— Интересно, Магадан цел? — спросил Горенышев, потирая колени. — Или… как Николаевск?

— Хотелось бы знать… — Романов вдруг выматерился: — Сидим на крохотном кусочке России и ждем зимы… аж страшно становится!

— Угу… только ведь я тебя не про это спрашивал. Про «дальше»-то. Так как? Дальше?

— А все-таки ты коммунист, дядь Никит, — задумчиво сказал Романов. — Даром что партбилет положил…

Горенышев хмыкнул:

— А если даже и так? Ты мне скажи, чем он плох был — коммунизм?

— Тот, про который тебе говорили? — уточнил Романов и, дождавшись кивка Горенышева, ответил: — Партией, дядь Никит. Пар-ти-ей. Коллективным решачеством. И коллективной безответственностью, следовательно. Возразишь?

— Нет, — буркнул Горенышев. — Было такое. И все?

— Не все. Еще тем, что после Сталина уж слишком много плясать вокруг «простого человека» начали. А по мне, так вот что: если кто простой — тот и вовсе еще не человек.

— Есть такое. Хорошо. Согласен. Все теперь? Или третье есть? — В голосе Горенышева не было ехидства, только интерес. Настоящий и глубокий.

— Третье есть. И последнее. Главное — всех накормить, обуть, одеть, согреть, позволить учиться. Это — главное. Но за этим идет не «улучшение быта». А расширение горизонтов. Всех и всяческих. И тогда быт наладится сам. Автоматом. А если начать людей с узким кругозором уже не кормить, а закармливать, не одевать-обувать, а позволять заболевать вещизмом… тогда рано или поздно такая политика заботы о левой пятке «приведет в конце всех в один конец». Потому что сытый, обутый, одетый и с денежками в кармане мещанин хуже любого зверя. Хуже самого себя, озабоченного, где пожрать. У него фантазии прут. Но — мещанские. Вот тебе и третье. Вот этих трех вещей я в новом мире не допущу. И я не один такой. И я не фантазер беспочвенный. Так как?

Горенышев молчал. Он молчал долго, даже стемнеть немножко успело, а в тупичок уже пару раз заглядывал Женька, намекая всем своим видом, что Романову пора поспать, завтра же ехать…

— И частное предпринимательство разрешишь? — спросил наконец Горенышев. Романов кивнул:

— Если не по добыче сырья, не по военной промышленности и не по перепродаже — разрешу. Хоть завод по производству трусов открывай, хоть… вон, консервную фабрику.

— Непонятное что-то у тебя получается.

— И не говори, — вздохнул Романов, поднимаясь. Отряхнул сзади штаны. И добавил: — Чего только человечество не перепробовало. Может, вот это, новенькое, как раз и получится? А, дядь Никит?

Океан бушевал у искалеченного берега, на котором почти сплошным слоем лежала мертвая или умирающая от отравления морской водой озерная рыба. Странной частой щетиной торчали из воды верхушки уцелевших деревьев — часть озерного берега тоже «слизнуло». Слева и справа новый берег круто изгибался и постепенно уходил в океанскую даль, откуда шли и шли грозные, тяжелые волны шторма и дул ветер. В нескольких местах рядом с рыбой в иле были видны и человеческие останки. Романов не присматривался — к чему? Он наблюдал за тем, как обманчиво-медленно приближается вдоль кромки моря его разведотряд — восемь всадников, — и слушал, как в наскоро разбитом лагере позади Сажин под взрывы смеха распевает:

Подъехавший Женька сунул блокнот. Романов покосился — там было написано печатными буквами одно слово: «ХОЛОДНО».

Потом Женька подумал и приписал своим обычным почерком: «И спать охота».

— Ты же не в карауле и не в наряде, ложись и спи, — буркнул Романов. Подумал, что и правда холодно, и всмотрелся пристальней в группу конных. Ему все больше казалось, что за спиной у одного из всадников кто-то сидит… да нет, точно сидит! Романов поднял бинокль.

Это был дед. В смысле, старик. Сидевший за спиной одного из дружинников с некоторой даже лихостью. Женька толкнул Романова в локоть и показал ему, с досадой оторвавшемуся от бинокля, блокнот. Там было написано: «Непойду. Интересно, что сейчас будет».