Шрифт:
— Дайте мне, — потребовал тот, пытаясь вырвать письмо,
— дайте мне посмотреть!
— Нет, — сказал капитан. — Если вы не доверяете мне, то почему я должен доверять вам?
— Итак, — подавленно пробормотал Тристрам, — итак, она ему написала непристойное любовное письмо. Ну подождите, я до нее доберусь, я до них до обоих доберусь!
Он бросил на стол, не считая, пригоршню зазвеневших при этом септов и флоринов и нетвердой походкой тронулся к выходу, глядя перед собой и ничего не видя.
— Сначала его! — напомнил капитан, но Тристрам уже уходил, лавируя между столиками, слепой и глухой в своей решимости достичь цели.
Капитан скорчил трагикомическую гримасу и сунул письмо в карман. Письмо это ему написал его старый друг, некто Дик Тёрнбулл, проводивший свой отпуск в Шварцвальде.
Да, такие уж теперь настали времена: люди ничего не видят, не слышат и не помнят.
Тем не менее то, другое письмо действительно существовало. Капитан Лузли совершенно точно видел его на столе у Комиссара. А Столичный Комиссар, перед тем как швырнуть это и другие письма личного характера (некоторые были полны оскорблений) в мусоросжигатель, заметил — так уж неудачно получилось, — что капитан это письмо видел.
Глава 6
Рачки-бокоплавы, русалочьи кошельки, гребневики, каракатицы, губаны, морские собачки и подкаменщики, крачки, олуши и серебристые чайки…
Беатриса-Джоанна в последний раз вдохнула морского воздуха и направилась к филиалу Государственного Продовольственного Магазина на Росситер-авеню, который находился у подножия вздымавшегося огромной горой «Спёрджен— билдинг». Пайки были урезаны снова без всяких предупреждений и извинений со стороны ответственных за это двух Министерств.
Беатриса-Джоанна получила два коричневых кирпича прессованных сушеных овощей — легумина, большую белую банку синтелака, несколько плиток прессованной крупы, голубую банку ЕП — «Единиц Питания» и заплатила деньги. В отличие от других покупательниц, Беатриса-Джоанна не позволяла себе пускать слезу или сыпать угрозы. Хотя об этом и не распространялись, было известно, что три дня назад в магазине произошел небольшой бунт, который быстро подавили, и теперь у дверей магазина стояли «серые». Беатриса-Джоанна была переполнена морем и чувствовала сытое довольство, словно нагляделась на огромное круглое блюдо свежего сине— зеленого, с прожилками, мяса. «Интересно, а какой у мяса вкус?» — рассеянно подумала она, выходя из магазина. Ее рот припоминал только солоноватость живой человеческой кожи в чисто любовном контексте: мочки ушей, пальцы, губы…
В песенке о милом Фреде были и такие слова: «Весь — мое мясцо…» «Вот это и есть сублимация», — подумала Беатриса— Джоанна.
Находясь посредине многолюдной улицы, занятая невинными заботами домашней хозяйки, Беатриса-Джоанна неожиданно услышала громкие упреки, выкрикиваемые ее мужем.
— Вот ты где шляешься! — орал Тристрам, покачиваясь. Нелепо махая руками, он звал ее к себе. Ноги его, казалось, приклеились к тротуару у входа в подъезд жилого блока «Спёрджен-билдинг», составлявшего большую часть небоскреба.
— Что, поймал с поличным? Поймал на обратном пути оттуда?
Многие прохожие заинтересовались начинающимся скандалом.
— Делаешь вид, что ходила за покупками? Я все знаю, можешь не притворяться. — Тристрам не обращал никакого внимания на ее сетку с жалкой бакалеей. — Мне все рассказали, все!
Он качался, балансируя руками, словно стоял высоко в оконном проеме.
Маленькая жизнь внутри Беатрисы-Джоанны вздрогнула, словно чувствуя опасность.
— Тристрам! — храбро перешла в атаку Беатриса-Джоанна.
— Ты опять нализался! Сейчас же в дом и быстро в лифт!
— Предательница! — взвыл Тристрам. — Собираешься завести ребенка! От моего собственного брата, будь он проклят! Су-ука, су-ука! Что ж, давай. Давай-давай! Только убирайся куда-нибудь и там рожай. И все уже знают, все уже всё знают!
Некоторые из зевак начали подавать негодующие реплики.
— Тристрам… — проговорила Беатриса-Джоанна, почти не разжимая губ.
— Я тебе не Тристрам! — протестующе закричал он, словно это было не его имя. — Лживая сука!
— Войди в дом! — приказала Беатриса-Джоанна. — Тут какая-то ошибка. И это разговор не для публики.
— Ты так думаешь? Разве это не правда? — спросил Тристрам. — Уходи лучше, убирайся!
Вся переполненная народом улица и небо над ней стали для него собственным домом, пережившим предательство, местом страданий. Беатриса-Джоанна настойчиво пыталась пробиться в «Спёрджен-билдинг», а Тристрам старался не дать ей войти, размахивая руками, как щупальцами.
Со стороны Фруд-плейс послышался какой-то гул. Этот гул приближался. Наконец показалась колонна возбужденных людей в рабочей одежде, которые громко и не в лад что-то недовольно кричали — Вот видишь! — торжествующе прошипел Тристрам. — Все знают!