Кого-то уже поджидали черные фургоны, их боковые двери были открыты, у грузовиков были откинуты задние борта. Что— то пролаял сержант. В одном месте среди демонстрантов началось движение, знамена выдвинулись вперед. Все так же свистя, начищенный инспектор полиции вынул пистолет из кобуры. Раздался звонкий щелчок, затем хлопнул карабин. Стреляли в воздух.

— А ну, разделаемся с этими педиками! — закричал рабочий в поношенном комбинезоне. Робкое вначале движение колонн избитых людей быстро набирало скорость, какой-то «серый» с пронзительным криком упал. Свистки теперь сверлили голову, словно зубная боль. Полицейские открыли беглый огонь из карабинов, и пули, по-щенячьи взвизгивая, рикошетировали от стен.

— Руки вверх! — приказал инспектор, вынув свисток изо рта.

Несколько рабочих уже лежали на мостовой, хватая ртами воздух и истекая на солнце кровью.

— Всех взять! — орал сержант. — Места для всех хватит, красавцы!

Тристрам уронил свою банку.

— Смотрите на этого, вон там! — закричал офицер. — Самодельная бомба!

— Я не из их компании, — пытался объяснить Тристрам, держа на голове сцепленные руки. — Я просто шел домой. Я учитель. Я категорически протестую! Уберите ваши грязные лапы!

— Разберемся, — многообещающе произнес здоровенный «серый» и прикладом карабина ударил его точно в желудок.

Изо рта у Тристрама брызнула струйка фиолетового алка.

— Залазь!

Тристрама подтолкнули к черному грузовику. Во рту и носоглотке он ощущал легкий привкус блевотины.

— Мой брат, — продолжал протестовать Тристрам, — Комиссар Наррр… наррр… наррр… — Он не мог перестать рычать. — У меня здесь жена, дайте мне хотя бы поговорить с женой!

— Залазь!

Тристрам принялся карабкаться по железным ступенькам на качающемся откидном борту грузовика.

— «Пагавалить сь маей зиной», — услышал он передразнивавший его голос какого-то рабочего. — Хо-хо-хо!

Кузов грузовика был набит потными и тяжело дышащими людьми. Все они были похожи на участников какого-то убийственного кросса, которых подобрали на дистанции из жалости.

Весело прозвенели цепи поднимаемого заднего борта, опустился брезентовый полог. В полной темноте послышались крики и улюлюканье рабочих, один или два из них запищали женскими голосами: «Прекрати, я маме скажу!», «О, какой ты противный, Артур!» Огромная дышащая масса рядом с Тристрамом произнесла: — Они это не воспринимают серьезно, в этом-то и беда большинства из них. Только дело портят, вот и все.

Глухой голос с акцентом северянина произнес первую шутку: — Можт, кто-ньть хочт сэнвич с иичницей?

— Послушайте, — чуть не плача жаловался Тристрам пахучей темноте, — я просто шел домой, чтобы разобраться с женой, вот и все. Я ко всему этому не имею никакого отношения. Это несправедливо!

Спокойный голос рядом с Тристрамом произнес: — Конечно, несправедливо. Они никогда не были справедливы к рабочим.

Другой рабочий, услышав произношение Тристрама, враждебно прорычал: — Заткнись ты там. Знаем мы таких. Я с тебя глаз не спущу.

Последнее было явно неосуществимо.

Между тем грузовики, ревя моторами, двигались, если так можно сказать, походной колонной, и у Тристрама было такое ощущение, что улицы, по которым они ехали, были полны счастливых неарестованных людей. Ему хотелось рыдать.

— Я так понимаю, — произнес новый голос, — что вы не хотите связывать себя с нашей борьбой. Так ведь, приятель? Интеллектуалы никогда не были на стороне рабочих. Иногда они делали вид, что вместе с рабочими, но только затем, чтобы предать их.

— А я из тех, кого предали! — закричал Тристрам.

— Пожалейте его в задницу, — посоветовал кто-то.

— Заговор клерков, — произнес чей-то усталый голос. Послышались звуки губной гармоники.

Наконец тормоза взвизгнули в последний раз, и грузовик остановился. Было слышно, как открылись и закрылись дверцы кабины, затем лязгнули замки, зазвенели цепи, и в кузов, словно ветер, ворвался солнечный свет.

— Выходи! — приказал покорябанный оспой капрал— микронезиец с карабином.

— Послушайте, — заговорил Тристрам, вылезая из кузова.

— Я хочу заявить самый решительный протест! Я требую, чтобы мне позволили позвонить Комиссару Фоксу, моему брату! Произошла какая-то ужасная ошибка!

— Заходи по одному! — приказал констебль, и Тристрама вместе с другими втолкнули в какую-то дверь. Над их головами уходили в небо сорок этажей.

— Будете сидеть здесь, — объявил задержанным сержант. — По тридцать пять человек в камере. Для таких, как вы, сволочей, мерзких антиобщественных элементов, места даже более чем достаточно.