И хотя между Шпандау и рейхстагом лежали почти сплошные руины, Сергей подумал, что у победы всегда красивое лицо, если даже это лик разрушенного и полусожженного города.

Едва в это утро Сергей оделся, как в его комнату вошёл майор Окунев с бутылкой тёмно-бордового рома и второй бутылкой вермута, которые он добыл, по его словам, в подвале крейслейтунга — районного комитета нацистской партии.

— С праздничком наступившим и с будущим, Сергей Михайлович, который вот-вот грянет, с победой! — сказал Окунев и, ополоснув вермутом стаканы, как водой, наполовину наполнил их ромом.

— И с международным праздником трудящихся, — добавил Сергей.

— Да, и с международным, — глотнул ром Окунев и тут же скорчил гримасу, потому что крепчайший ром обжёг ему гортань.

Сергей не смог удержаться от улыбки.

— Ну и дьявольский налиток, как наждаком по нёбу. Аж дух перехватило! Если бы я сам не прочёл этикетки, подумал бы — кислота!

Окунев, широко открыв рот, дышал, чтобы остудить горло.

— А что, может быть! Наклейку немцы подменили, чтобы травить советских разведчиков, — сказал Сергей.

— Шутишь! — махнул рукой Окунев. — Сегодня первое мая, не первое апреля. Ты сам тяпни по малой, не бойся.

Но ром Сергей пить не стал, а когда в комнату вошла Лиза, он поздравил её с праздником и предложил выпить по бокалу вермута.

— Я и так сегодня пьяна, товарищи, и от радости, и от тревоги, — чистосердечно призналась она, и Сергей понял, что Лиза думает о Зубове.

— И всё же надо выпить, — сказал Сергей.

Они чокнулись, подняв вверх стаканы.

Вермут показался Сергею необычно вкусным, с тонким букетом и ароматом, мало чем напоминающим тот горьковато-терпкий, креплённый водкой напиток, который он пил однажды ещё до войны из бутылки с тем же названием.

— Оказывается, есть вермут и вермут, Игорь Иванович!

— Ещё бы! — живо откликнулся Окунев. — Французский. Это, брат, знаешь откуда бутылочка… из подвалов гестапо! — горделиво произнёс он, забыв, наверное, что ранее назвал крейслейтунг. — И потом, — продолжал Окунев, — есть такое правило: вино усиливает то настроение, с каким ты начал пить. А сегодня май! Тебе, Сергей Михайлович, и лимонад будет как вино, потому что мы люди, которые Берлин взяли, поставили на колени всех этих гадов. Вот послушайте, смешная штука: наши разведчики из соседней дивизии наскочили на большой дом. Смотрят, флаг белый с красным кругом. Что такое? Оказывается, японское посольство. Ось Берлин — Рим — Токио. Это каждый солдат знает. Ворвались в здание — никаких дипломатов поблизости не оказалось. Что делать? Тогда ребята всех мужчин отделили в одну сторону, а женщин в другую, и сержант-командир стал выяснять личности.

— И кто же там? — заинтересовался Сергей.

— Посол.

— Фамилия?

Окунев заглянул в блокнот.

— Хороши Ошима. И военный атташе генерал-лейтенант Комотсу, и морской контр-адмирал Кайяма Фудзияма.

— Зачем вам фамилии? — удивилась Лиза, видя, что Окунев и сейчас что-то пометил в блокноте.

— А для истории. И для коллекции разных примечательных эпизодов.

— У военных какое с годами собирается богатство? Только рубцы от ран да воспоминания. Я, братцы, за коллекционирование разной сувенирной мелочи. Пройдёт война, годы, ну, кто мне поверит, что я вот этими руками Берлин брал. Скажут: много вас там было. А вот тебе сувенирчик, безделушка, а ей цены нет…

— Что же с японцами? — спросил Сергей, пытаясь вернуть майора к прежней теме.

— Японцами? Да вот сержант-разведчик толковый оказался. Объявил всех мужчин-дипломатов под домашним арестом. Сидите, мол, не рыпайтесь, союзнички Гитлера…

Но Окунев не договорил. Дверь комнаты распахнулась, и влетевший в неё солдат завопил так, как будто бы через секунду весь дом должен был взлететь на воздух:

— Товарищ майор, немцы… прорвались!

— Врёшь! — спокойно сказал Окунев. Уж больно диким казался этот переход от благодушной болтовни за завтраком к неотвратимости боя. — Паникуешь, солдат!

Но солдат не успел ответить. Совсем близко от дома разорвался снаряд, воздушной волной выбило раму, опрокинуло стол с закуской, сразу в комнате повеяло бедствием и тем знакомым запахом взметённой пыли, гари и горячего металла, который теперь действовал на Сергея, как пение сигнальной трубы на боевого коня.

Окунев вздрогнул и мазанул себя ладонью по лицу, словно хотел содрать с него что-то мешающее ему сейчас видеть комнату и лица офицеров, с ожиданием и тревогой смотрящих на него.

— В ружьё! — хрипло крикнул он, первым выбежав на улицу.

…И первомайский, праздничный завтрак на этом закончился.

Вначале Сергею было трудно разобраться в обстановке. Это всегда сложно, когда бой идёт в большом городе, а тут ещё немцы наступали со стороны нашего тыла. Но когда Сергей вместе с Окуневым очутился в штабе дивизии, положение стало проясняться.

Немцев удерживали на шоссе орудия артдивизиона, поставленные на прямую наводку. Выполняя приказ генерала, Окунев решил сам добраться в танковую бригаду и взял с собой Сергея.