– На время, старый друг. Только на время. Что бы ты ни сделал со мной до того, как мы вошли в камни, жертва Риддла, потом еда, тепло и отдых вернули меня от этой грани. Но не будем обманывать друг друга. Я знаю, что гнию изнутри. И знаю, что ты видел это.
– Он поднял скрюченную, как коготь руку и почесал шрамы на щеке.
– Это не случайность, Фитц. Они намеренно сделали что-то внутри меня, так же как они избороздили шрамами мое лицо и содрали Скилл с моих пальцев. Я не воображаю, что убежал. Они оставили внутри меня медленную смерть, а затем преследовали меня, пока я ковылял дальше, стремясь видеть как я ежедневно выбиваюсь из сил, довожу себя до изнеможения, всегда угрожая тем, кто мог помочь мне. Мне кажется, что я шел быстрее и дальше, чем они рассчитывали, но даже это может быть иллюзией. Их замыслы распространяются так далеко, ни ты ни я не можем даже представить. У них есть карта лабиринта времени, составленная из сотен тысяч пророчеств. Я не спрашиваю, почему ты вонзил в меня нож, потому что уже знаю. Они привели это в действие и ждали, чтобы ты исполнил их злую волю. Они стремились причинить тебе боль, так же сильно, как и убить меня. Никто не виноват, кроме них. Ты все еще Изменяющий и ты изменил процесс моего умирания, влив в меня силу. Он вздохнул. «Но, возможно, их волей было и то, что ты нашел меня и перенес сюда. Может ли это быть тем камешком, который вызовет лавину, Фитц? Я не знаю. Я страстно хочу видеть так же, как раньше, жажду выбирать путь сквозь кружащий туман возможностей. Но все ушло, потеряно для меня с тех пор, как ты вернул меня из мертвых.

Я не смог придумать, что ответить на все это. Давным-давно я понял, как по отношению к Шуту, так и к Чейду, что самый быстрый способ спровоцировать их молчание – задавать слишком много вопросов. Оставив их в покое, я получу гораздо больше информации, чем они предполагали мне открыть. Потому я ел цыпленка и пил бренди Чейда, задаваясь вопросами о Прислужниках, его Нежданном сыне, и даже о тех посланных им вестниках, что не добрались до меня.

Он закончил с курицей в тарелке, гремя ложкой о стенки миски, чтобы убедиться, что ни кусочка не осталось. Я налил ему бренди в чашку.

– У тебя остатки похлебки у рта, слева, - спокойно сказал я. Мне было непереносимо больно видеть, что он ест так жадно и неопрятно. Подняв его чашку, я вытер со стола брызги и капли. Я не хотел стыдить его, но он, вытерев лицо, признался.

– Я ем, как голодный пес. Слепой голодный пес. Боюсь, я выучился заглатывать как можно больше еды и как можно скорее. Трудно забыть такой урок, когда его столь искусно преподали. – Он сделал глоток бренди, откинувшись назад в кресле. Его глаза были закрыты, но лишь когда его ослабшая рука дернулась, а чашка чуть не упала, я понял, что он уснул, где сидел.

– Назад, в постель, - сказал я.
– Если ты будешь есть и отдыхать несколько дней, возможно, мы сможем начать постепенное лечение, чтобы направить тебя на путь к выздоровлению.

Он пошевелился и, когда я взял его за руку, пошатываясь встал.

– Пожалуйста, начните как можно скорее. Я должен стать сильнее, Фитц. Я должен жить и должен победить их.

– Хорошо. Давай начнем с того, чтобы поспать ночью, - предложил я.

Я отвел его обратно к постели и хорошенько укутал. Я старался быть тихим, пока убирал комнату и добавлял дров в огонь. Я наполнил бренди и свою чашку. Это был черносмородиновый бренди, гораздо лучшего качества, чем тот, что я мог себе позволить, будучи молодым. Тем не менее, неизменный аромат ягод и цветов вернул меня в те времена. Я опустился в кресло Чейда, со вздохом вытянув ноги к огню.

– Фитц?

– Я здесь.

– Ты не спросил меня, почему я вернулся. Зачем я пришел, разыскивая тебя.
– Его голос был пропитан усталостью.

– Посланница сказала, что ты ищешь своего сына. Своего Нежданного сына.

– Боюсь, без особой надежды. Я вообразил, что нашел его, там, на городском рынке.
– Он покачал головой. Его голос стал тише. Я напрягся, стараясь расслышать.
– Он им нужен. Прислужникам. Они думали, что я знаю о его существовании. Довольно долго они расспрашивали меня, стараясь вырвать тайну, о которой я не имел представления. И даже когда они наконец сказали, что ищут - я все равно ничего об этом не знал. Конечно, они этому не поверили. Снова и снова они требовали сказать, где он и кто родил его. Годами я настаивал, что это невозможно. Я даже спрашивал у них: «Неужели я бы покинул такого ребенка, если бы он существовал?». Но они были твёрдо убеждены, и я решил, что они, должно быть, правы.

Он замолчал. Я задумался, не уснул ли он. Как он мог посреди такого мучительного рассказа? Когда он вновь заговорил, его голос стал тусклым.

– Они посчитали, что я лгу им. Тогда они… забрали меня.
– Он остановился. Я слышал, что он пытается говорить ровным голосом, когда продолжал рассказывать.
– В начале, когда мы с Прилкопом вернулись, они почитали нас. Мы пировали долгими вечерами и они снова и снова просили рассказать им каждое мгновение из увиденного и сделанного нами. Писари все это записывали. Это… это ударило мне в голову, Фитц. Быть таким высокочтимым и уважаемым. Прилкоп был более сдержан. Потом, однажды он исчез. Они сказали, что он решил навестить свою родину. Но по прошествии месяцев я стал подозревать, что произошло что-то плохое.
– Он закашлялся и прочистил горло. – Надеюсь, что он сбежал или умер. Мысль о том, что он все еще у них – ужасает. Но тут начались их бесконечные вопросы ко мне. Затем, когда они сказали, что ищут, а я по-прежнему не отвечал ничего, они забрали меня из моих покоев. И начались пытки. Вначале все было не так плохо. Они настаивали, что я знаю и что, если я буду подолгу голодать или выдерживать холод, я мог вспомнить что-то – сон или событие. Так начал верить и я. Пытался вспомнить. Тогда я впервые послал гонца, который попросил бы тех, кто мог знать, спрятать такого ребенка, пока я не приду за ним.

Загадка решена. Послание, отправленное Джоффрон и ее настороженность относительно меня стали ясны.

– Я думал, что был осторожен. Но они обо всем узнали.
– Он шмыгнул носом.
– Они забрали меня обратно туда, где держали. И приносили мне еду и воду, ни о чем не спрашивая. Но я слышал, что они делали с теми, кто помогал мне. Ох, Фитц. Они были совсем детьми!
– Он задохнулся и вдруг разразился рыданиями. Я хотел подойти к нему, но ему не станет легче от этого. Я знал, что сейчас он не хочет ни сочувственных слов, ни ободряющих прикосновений. Он не хочет ничего из того, что не смог дать тем жертвам. Поэтому я только вытер собственные слезы и стал ждать.

Он, наконец, откашлялся и продолжил напряженным голосом.

– Тем не менее, оставались еще те, кто был верен мне. Время от времени они доставляли мне послания о том, что еще двое сбежали, чтобы предупредить моих друзей. Я хотел остановить их, но у меня не было способа ответить на их сообщения. В те годы Прислужники всерьез взялись за меня. Периоды боли сменялись периодами изоляции. Голод, холод, безжалостный свет и пекло солнца, и потом такие умные пытки.

Он замолчал. Я знал, что его повествование не закончено, но подумал, что он рассказал мне столько, сколько сейчас мог вынести. Я оставался там, где сидел, прислушиваясь к потрескиванию дров в камине. В покоях не было окон, но я слышал завывания ветра, доносящиеся из домовой трубы, и знал, что буря усиливается.