Шрифт:
Я посмотрел на него.
– Не надо помогать мне с «Джейн Эйр», потому что я не собираюсь ее читать.
Больше мы про «Джейн Эйр» не говорили. Я вернулся обратно к тупикам.
И мне кажется, что вы догадываетесь, почему я не хочу читать «Джейн Эйр», но, вообще-то, это совсем не ваше дело. Согласны?
Когда я пришел из библиотеки домой, у нас на кухне стоял дым столбом. Вот все, что я увидел, в цифрах:
Три только что испеченных белых каравая.
Один сладкий пирог с шоколадной глазурью, стекающей по бокам, – любимое лакомство моего старшего брата Лукаса.
Примерно двести морковок, нарезанных кружками.
Примерно триста стручков зеленой фасоли.
Примерно четыреста стручков желтой фасоли.
Три десятка вылущенных початков кукурузы.
Тридцать пять огромных котлет для гамбургера, уже готовых и завернутых в фольгу.
Одна миска итальянского салата с макаронами.
Две миски немецкого салата с картошкой.
Одна миска желтого винограда.
Две тарелки помидоров, нарезанных ломтиками.
Одна тарелка лука, нарезанного ломтиками.
– Мам, – позвал я.
Все блюда громоздились чуть ли не друг на дружке. На плите жарился бекон. Мать резала консервированные персики и груши, чтобы залить их раствором желе и поставить в холодильник.
– А, Дуги! – сказала она. – Хорошо, что ты уже дома. Посмотри-ка.
Она подняла со стола конверт.
В его левом углу стояла эмблема армии США.
– Наверное, от Лукаса, – сказал я.
– Но адрес написан не его почерком, – сказала мать.
И она была права. Она опять стала резать персики и груши, все мельче и мельче. Жидкое желе остывало на плите.
– Открой письмо-то, – сказал я.
– Лучше ты, – ответила она.
Я открыл конверт и вынул письмо. Оно оказалось написанным от руки, так что прочесть было трудно. Я протянул его матери.
Она посмотрела на меня, отвернулась, чтобы вымыть руки, выглянула в окно, снова повернулась ко мне, посмотрела на письмо и наконец взяла его.
Ее испуганный глаз.
Потом она прочла вслух самые важные места.
Что это письмо пишет за Лукаса его товарищ. Что Лукас был тяжело ранен, но сейчас все более или менее нормально. Что он будет дома через пару месяцев, а может быть, через три или чуть позже, в зависимости от того, как все сложится. Вы же знаете – армия есть армия. А еще он надеется, что вы не расстроитесь, когда увидите, что он стал немного другим. Из Вьетнама все возвращаются немного другими.
Что Лукасу не терпится нас увидеть.
Она прижала письмо к груди. Посмотрела на меня. Закрыла глаза.
– Чего ты?
– Он говорит, что ему не терпится нас увидеть, – сказала она не обычным голосом, а каким-то совсем тонким.
И закрыла лицо руками.
– Мам!
– А еще, что он нас любит.
Она открыла глаза, снова посмотрела на письмо, сложила его и сунула обратно в конверт.
А конверт положила на подоконник, рядом с раковиной.
Ну скажите мне, пожалуйста, скажите – разве можно вот так улыбаться и плакать, плакать прямо над нарезанными грушами и персиками?
Глава 4 / Гравюра CCXLI
Морская Чайка
– Зритель должен понимать, что эта левая нога находится в воде. В воде, мистер Свитек. А не перед ней. Ты должен создать впечатление глубины.
– Я вижу, что эта дурацкая нога находится в воде, – сказал я.
– И как Одюбон помогает тебе это увидеть?
– Он меняет цвет ноги.
– А еще?
– Контуры не такие четкие.
– Именно. Вся нога как бы немножко расплывается. И края, и поверхность – все видно не так четко. А между этими пальцами даже перепонка не видна.
– И как же я…
– Бери карандаш, и мы нарисуем эти линии потоньше и чуть-чуть покривее, потому что свет искривляется, когда проходит сквозь воду. Ну-ка, следи за моей рукой.
Поверьте мне, все это очень непросто. Думаете, я вру? Я провозился с Большеклювыми Тупиками весь сентябрь, причем дольше всего мучился с этой дурацкой расплывчатой ногой, потому что художники рисуют не двухмерные картины – это на случай, если вы не знаете. Художники рисуют трехмерные картины на двухмерной поверхности, как объяснил мне мистер Пауэлл и как я сам объяснил Лил Спайсер.