– А что случилось с тупиками? – спросил я.

– Я хотел бы, чтобы теперь ты поработал над этой чайкой, – сказал он. – Видишь, как Одюбон использовал здесь сочетание своих прежних приемов? Из-за расправленного крыла птица кажется неподвижной, как Большеклювые Тупики. Но нижняя часть ее туловища находится в движении, как Полярная Крачка.

– Не совсем в таком, – сказал я.

– Да. Не совсем.

– Так что случилось с крачкой? И с тупиками?

– А ты заметил, что он оставил пространство позади крыла чайки белым и пустым? Он не хочет, чтобы внимание зрителя отвлекалось от этого расправленного крыла.

– Он даже не хочет создавать впечатление глубины.

– Не хочет, – сказал мистер Пауэлл.

– И мы увидели бы это, если бы сравнили тупиков с этой чайкой.

Мистер Пауэлл кивнул.

– Так давайте сравним?

Мистер Пауэлл опять снял очки и протер глаза.

– Мы не можем этого сделать, – сказал он.

– Почему?

– Потому что Большеклювых Тупиков больше нет.

– То есть эта страница…

– Продана.

– Продана?

– Тупиков больше нет, мистер Свитек. И Полярная Крачка отправилась за океан к анонимному коллекционеру – так мне сказали. И Краснозобая Гагара тоже продана, поскольку одна богатая леди решила, что она будет очень мило выглядеть над камином у нее в гостиной. И Бурый Пеликан. И если бы ты был вместе со мной на совещании, ты увидел бы, как секретарша мистера Балларда вручает представителям городского совета Мэрисвилла чек на две тысячи четыреста долларов. Она еще приедет сегодня, чтобы забрать Желтоногого Улита.

– Но нельзя же продавать целую книгу страница за страницей!

– В том-то и беда. Если речь идет об Одюбоне, то можно. У большинства покупателей нет денег на целую книгу, вот они и покупают по листку за раз – если находят продавца, у которого хватает духу вырезать эти листки из большой книги.

Я снова посмотрел на умирающую чайку. На ее изуродованное крыло. В изуродованной книге.

– Так это миссис Мерриам согласи…

– Она тут ни при чем, и она тоже расстроена, хоть и не подает виду. Так уж сложилось, что три попечителя библиотеки входят еще и в городской совет. Иногда городу бывают нужны деньги. Причем иногда даже на хорошие дела. Они с радостью продали бы все собрание, но три остальных тома принадлежат Мэрисвилльскому историческому обществу, и там их хранят в оригинальном виде, как полагается. – Мистер Пауэлл постучал по стеклу. – Это том третий. И поскольку публичная библиотека Мэрисвилла не так щепетильна, как его историческое общество, это единственный том, в котором не хватает страниц.

– Только придурки могут продавать книги по страницам, – сказал я.

– Полных одюбоновских альбомов очень мало во всем мире, – тихо сказал мистер Пауэлл.

– И этот тоже не полный.

Мистер Пауэлл кивнул.

– Теперь да. Ладно, давай-ка найдем бумагу и возьмемся за это крыло.

Я снова поглядел в глаз умирающей чайки, которая знала, что все пропало и спасения уже нет, потому что так оно всегда и бывает.

В понедельник тренер Рид поймал меня, когда я перебегал в Команду Одетых, и наконец-то сообразил, кто и что откалывает на его уроках. Своим сержантским голосом он велел мне вернуться в Команду Полуголых и объяснил, что больше не даст мне нарушать установленный порядок – нет, сэр, паршивец вы этакий.

Я сказал ему, что хочу играть за Команду Одетых и он может отправить в Команду Полуголых кого-нибудь другого, если тот захочет там играть.

Он сказал, что отправит в Команду Полуголых того паршивца, которого он хочет отправить в Команду Полуголых, и этот паршивец – я.

Вы, наверное, и сами понимаете, что к этому моменту в зале стало очень тихо. Никто даже мячом об пол не стукнул.

Я сказал, какая разница, кто где играет, если команды одинаковые по количеству человек, и обратил его внимание на то, что со мной в Команде Одетых мы разделились поровну, поэтому нет большого смысла отправлять меня в Команду Полуголых.

Тренер Рид сказал, что учитель здесь он.

Я сказал, что учителя, как мне кажется, должны уметь считать.

Он сказал, что отлично может сосчитать, сколько дней мне придется оставаться в школе после уроков: раз, два, три, – и пожелал узнать, не хочу ли я послушать, как он умеет считать дальше.

Я сказал, что хочу.

Он сказал: четыре, пять.

Я ему похлопал.

Он сказал: шесть, семь, – и не успел я похлопать еще раз, как он схватил меня за руку, выволок из зала и потащил по коридору в кабинет директора Питти. Директор Питти, который только и ждал такого шанса и решил как следует меня помурыжить, велел мне сесть на стул около его секретарши, где я и просидел в своей придурочной спортивной форме битых полчаса. После этого он наконец открыл дверь и велел мне зайти и сесть, а потом сказал, что директор Питти давно ожидал чего-то в этом духе и удивлен, что это не случилось раньше, а теперь директор Питти намерен взяться за меня всерьез, чтобы вправить мне мозги по-настоящему и надолго, и нечего прятать глаза, черт возьми, я должен смотреть на него прямо, как мужчина.

Он и правда взялся за меня всерьез.

– Смотри директору Питти в глаза! – сказал он.

Я посмотрел. На пару секунд.

– Ты сюда не на пеликана смотреть пришел! – сказал он. – Ты пришел сюда смотреть на директора Питти!

Думаете, я вру? Если бы вы оказались на моем месте, вы тоже не стали бы смотреть ему в глаза. Вы посмотрели бы мимо него, как я. Вы посмотрели бы на стену за его спиной. И увидели бы то же, что увидел я, – Бурого Пеликана, удивительного Бурого Пеликана, прекрасного и благородного.

На странице, вырезанной из одюбоновского альбома.

Я оставался в школе после уроков семь дней подряд и еще один – за то, что не смотрел в глаза директору Питти. Но я ничего не мог с собой поделать.

А вы смогли бы?

Это был не самый лучший мой день в Средней школе имени Вашингтона Ирвинга. Вторник оказался чуть-чуть получше – несмотря на то что с утра, на литературе, мы наконец начали читать «Джейн Эйр» мисс Шарлотты Бронте, которую нам предстояло читать еще долго-долго, если учесть, что она занимает сто шестьдесят страниц даже в сокращенном виде, как вы, может быть, помните.