– Потаскуха, потаскуха… – Матушка утомилась и поднялась с трудом. Щеки ее побагровели, а над верхней губой выступили капли пота. Маленькие глаза ее влажно поблескивали. – Потаскуха…

– Матушка. – Маргарита всхлипнула, вытирая слезы.

Она тоже поднялась, но неловко, потому как тело болело, а чудесное платье измялось, изорвалось.

– Матушка, что вы… вы…

– Я все знаю!

– Это ложь! – поспешно воскликнула Маргарита. – Кругом одни завистники… и я… поверьте, я всегда была преданной вашей дочерью…

Она говорила и говорила, переплетая слова с искренними уверениями в преданности, каковая единственно важна была королеве. И та, сев на сундук, обмахиваясь веером, слушала…

– Твоим поведением ты позоришь брата! – наконец произнесла она и тяжко сползла с сундука. – Ты – принцесса крови…

Екатерина вздохнула, глядя на несчастное лицо дочери, которая была красива, пожалуй, слишком уж красива, чтобы ждать от нее поведения и вправду достойного.

Но двое любовников сразу… а поговаривают, что ей и двоих мало, что ее, еще совсем дитя, пусть и со взрослым взглядом, сжигает незримое пламя похоти, справиться с которым не способны ни молитвы, ни посты… и если так, то долг матери в том и состоит, чтобы уберечь Маргариту от ошибки… ото всех ошибок, которые она по молодости и неопытности своей способна совершить.

А значит, все, что делает Екатерина и собирается лишь сделать, исключительно во благо.

– Иди, – вяло взмахнула она рукой, отпуская беспокойную дочь. – И постарайся вести себя осмотрительней.

Большего она не могла требовать.

После ухода Маргариты Екатерина прошлась по комнате, которая была скромна, много скромней той, которую могла занять вдовствующая королева. Она надавила на стену, и та со скрипом отворилась, выпустив страшного кривоногого человечка.

– Слышал? – спросила Екатерина, не сомневаясь, что слышал он каждое слово, и не только слышал – в потайном чулане, для нее самой ставшим чересчур тесным, имелись и отверстия, сквозь которые человечек мог видеть все происходящее в комнате.

Он кивнул и отер сухонькой ладошкой бороду.

– Я изготовлю отвары, которые погасят жар ее желания. И если принцесса будет принимать их ежедневно…

– Будет, – пообещала Екатерина. – Я прослежу.

Она и вправду следила, и теперь утро Маргариты начиналось со стакана горького травяного отвара, который ей вменялось выпить весь, до последней капли. И она, страшась гнева матери, пила, хоть отвар этот был невероятно противен, и всякий раз Маргарите становилось дурно, она со стоном падала в кровать и лежала, пытаясь справиться с дурнотой.

Однако отвар ли был тому причиной, или же страх перед матушкой, которая могла отослать ослушницу из Парижа, а то и вовсе отправить ее в монастырь, на покаяние, но страсть, снедавшая Маргариту, утихла.

Нет, ей по-прежнему нужен был мужчина рядом, хотя бы затем, что в редкие пустые вечера к ней возвращались кошмары, однако теперь ее страсти хватало лишь на одного.

Иногда – на двоих…

Матушку это всецело устраивало. Все ж таки в Лувре женщина, у которой вовсе не было любовников, вызывала подозрение.

Маргарита заткнула уши и потребовала от несносного братца:

– Прекрати!

Однако разве Карла могла остановить ее просьба? Никогда и ни в чем он не шел навстречу желаниям Маргариты, предпочитая дразнить ее. И сейчас Карл лишь рассмеялся, приобнял сестру и повторил грязный пасквиль на самое ухо.

Впрочем, говорил он так, чтобы злость, которую Маргарита испытывала, злость совершенно, следует заметить, закономерная, естественного свойства, истаяла.

– Карл, ты должен его остановить. – Она выскользнула из объятий брата, чтобы упасть на колени Эдуарда, который воспользовался случаем, чтобы обнять Маргариту.

Но объятия его были столь крепки, что причиняли боль.

– Зачем? – Карла пасквиль лишь веселил. – Он ведь правду написал, а за правду, дорогая сестрица, нельзя карать. Как-то это… не по-королевски.