Эдуард перехватил руку Маргариты и прижал к щеке.

Он был совершенно невыносим, и порой Маргарита жалела, что вынуждена была оделить своей любовью и его… нет, конечно, все получилось случайно.

Помимо ее желания.

И к вящему негодованию матушки…

Кто из них первым обратил внимание на Маргариту? Юный Эркюль, который и ныне был рядом, молчаливый, восхищенный, взирающий на прекрасную свою сестру с немым обожанием во взгляде? Или же ревнивый Эдуард, который первым понял, чего именно желает, но не отверг это желание с гневом, как следовало бы доброму брату… Карл… Карла всегда окружали женщины. Он был не только королем, но и блистательным кавалером, который умел получать удовольствие от жизни.

На Маргариту он обратил свой взор, когда ей исполнилось четырнадцать.

К тому времени она почти сумела справиться с собой и собственными желаниями. Нет, Маргарита вовсе не вела праведный образ жизни, хотя и молилась истово, каялась в грехах перед лицом Господа, впрочем, полагая, что грехи сии не столь уж и велики. Она заводила любовников, меняла их, влюблялась, позволяла влюбляться в себя, включившись тем самым в вечный круговорот веселья… пожалуй, именно это привлекло Карла.

А еще чьи-то слова, брошенные вскользь, что Маргарита стала невероятно красива.

Невероятно.

Он был удивлен, когда обратил свой взор к сестре, которую помнил робкой девочкой, то бледнеющей, то краснеющей, отвратительно неуклюжей. Куда исчезла она? Уступила место изящной девушке, столь прелестной, что все иные показались вдруг серыми, пустыми…

Нет, он вовсе не думал о запретной связи, как не думала и сама Маргарита. Она лишь была счастлива, когда брат заговорил с ней.

Он снизошел до вопросов.

И слушал ее ответы. Смеялся над ее шутками. Был добр и ласков… она сама не заметила, как очаровалась им.

Когда все случилось впервые?

И что было тому виной? Крепкое ли вино, которое Маргарита пила неразбавленным? Ее собственное тело, предательски слабое, жадное до ласк и ласк лишенное… или же травяные отвары, что больше не помогали, но скорее наоборот, сильнее распаляли желание.

Она помнила круговерть бала.

И чей-то смех… и нежное прикосновение, от которого Маргарита вспыхнула. Помнила, как подобрав юбки, бежала по сумрачным коридорам Лувра. Она была дичью, а Карл – охотником.

Охоту он обожал.

Помнила дверь, которая распахнулась будто сама собой. И жадные горячие губы. Маргарита впилась в них, а после, найдя в себе силы отстраниться, шепнула:

– Ты любишь меня?

– Люблю… безумно люблю…

Безумием это и было, запретная, проклятая связь, которой суждено было начаться в одной из многочисленных комнат. И потом, после уже, утомленная, истощенная, Маргарита подумала, что этот грех ей долго придется отмаливать.

Карл же, казалось, вовсе не думал о грехах. Он упивался тем, что совершил, и когда Маргарита сказала, что было сие ошибкой – пусть внутренне она полагала иначе, – Карл лишь рассмеялся.

– Я король, – ответил он, – я вправе делать все, что только пожелаю…

А желал он свою сестру.

И желание это лишь росло день ото дня, словно она, Маргарита, очаровала его.

Вдруг да и вправду? Поговаривали, что сварила она тайное зелье, которым опаивала всех своих любовников, и оттого теряли они саму способность мыслить здраво, и жили единственно для Маргариты.

Эдуард стал следующим.

Он, прознав о связи своего старшего брата, едва ли не возненавидел его, того, который спешил отобрать все, что только дорого Эдуарду. И ревность, снедавшая его с того самого дня, когда именно на голову Карла возложили корону, окрепла.

Она, эта ревность, и толкнула похитить Маргариту.

Спрятать ее… ненадолго, всего-то на ночь, которая стала столь яркой, что проснулся Эдуард с пониманием, что не сумеет расстаться с сестрой. Она же не желала расставания ни с одним из братьев.