– К моей радости.

– Вы жестоки.

– Вы уже тогда узрели эту мою черту. – Де Гиз поклонился. – Увы, ничего не могу с собой поделать. Жестокость – часть меня… но и она может быть привлекательной.

Маргарита верила.

Он был весь привлекателен, высокий и статный, светловолосый, одновременно прекрасный, будто ангел Господень, и порочный. Ее влекло к нему, влекло неудержимо, как пожалуй, не влекло до сего дня ни к одному другому мужчине.

Еще немного, и она вовсе потеряет голову.

Так и случилось.

Это не было истинной любовью, не той, которую прославляют менестрели, рассказывая истории о чувствах возвышенных и прекрасных. Нет, эта была животная всепоглощающая страсть, которая заставила Маргариту отбросить всякую осторожность.

Карл смеялся:

– Смотри, сестренка, этак ты и про других забудешь. – И спеша утвердить собственную власть, брата над сестрой, короля над верною своей подданной, он целовал ее.

Маргарита отвечала.

И все же, даже в этом поцелуе не забыла о своем Генрихе.

Он был чудесен. И чем больше узнавала она его как мужчину и как человека, тем сильней проникалась симпатией. Он не ревновал Маргариту, не исходил злобой, как несчастный Эдуард, общества которого она теперь избегала. Он был неутомим и обладал большой фантазией.

А еще он говорил о любви.

– Ты чудесная девочка, – сказал он однажды. – И такая одинокая…

– Разве я одинока?

– А разве нет? – Генрих лежал в постели и, обнаженный, был прекрасен. Он напоминал Маргарите одну из матушкиных статуй, правда, ожившую и тем втройне драгоценную.

– Меня любят.

– Тобой пользуются… всех мужчин влечет твоя красота. Но что они знают о душе?

– А ты… – Она вдруг испытала преогромную обиду. – Что ты знаешь о моей душе?

– Ничего, – охотно согласился де Гиз. – Но я узнаю. Если будет на то твое желание. Станешь моею женой?

Она согласилась. Почему бы и нет? Чем он хуже дона Карлоса [2] ? Или того же принца Себастьяна [3] , который и на портрете умудрялся выглядеть отвратительным, хотя все знают, что придворные портреты пишутся с великим преувеличением.

И пожалуй, с де Гизом Маргарита может стать счастливой.

Вот только матушка так не считала.

– Потаскуха! – Она отвесила Маргарите ощутимую пощечину. – Ты и вправду думаешь, что нужна ему? Ему нужна твоя кровь! Королевская кровь…

Она говорила.

О Гизах, замысливших взойти на престол. О глупости и распутстве Маргариты. О непристойном ее поведении, о котором знают, кажется, все… о многих иных вещах. И Маргарита слушала, надеясь, что, когда матушка выговорится – а ведь должно же было это когда-нибудь случиться? – ей позволят сказать хоть слово.

– Я люблю его, – пролепетала она, когда Екатерина, которая за прошедшие годы раздалась еще больше и теперь ходила с немалым трудом, смолкла.

– Что?

– Я люблю его. – Маргарита прижала руки к сердцу. – Пожалуйста, мама… умоляю… позволь мне быть счастливой!

И Екатерина со вздохом вынуждена была признать, что дочь ее унаследовала лишь горячую кровь, но не холодный разум.

– Любишь? Люби… но замуж за него ты не пойдешь.

Наверное, если бы не упрямство Маргариты, не ее слезы, матушка не стала бы спешить со свадьбой.

И не выбрала бы Генриха…

Матушка всегда недолюбливала Жанну д’Альбре, королеву Наваррскую, каковую именовала наглою выскочкой. Та платила столь же искренней нелюбовью, не способная ни понять, ни простить измены драгоценного своего супруга, которого Жанна обожала… а он, мало того, что предпочел ей какую-то девицу из окружения Екатерины, так еще и от веры своей отрекся, что для Жанны было вовсе невозможно. И пусть не имела она ни сил, ни возможностей отомстить изменнику, как и самой Екатерине, что сделала бы с куда большей охотой, но и смириться Жанна не могла.