Шрифт:
— Не видишь разве, что он не в себе? — продолжал гибберлинг.
— Нам приказано…
— Идите прочь! Я сам с ним останусь.
— Да он вообще невменяем!
— Прочь! — зло гаркнул дед. — Сами вы… Не видите, грехи его мучают… грехи…
— Какие грехи?
— Наши… Идите все прочь.
Кажется, мои мучители ушли.
— Дед? А, дед? — позвал я. — Развяжи, прошу. Идут они…
Водяники замерли, всё ещё опасаясь подойти ближе… Сколько же их тут! Эй, сколько вас?..
Деревня пылает ярким пламенем. Сполохи рвутся к темному небу.
О, Тенсес! Дай мне сил… Святой Арг, услышь слова мои.
— А-а-а! Сдохните вы! — рвусь, но путы мои крепки.
А водяников тьма… И за ними колдуны.
Голову стянул ледяной обруч.
Вот и всё! Вот и конец!..
На лоб опустилась тёплая ладонь.
— Эх, сынок, сынок…
В значении последнего слова я был не уверен. За всё время пребывания в Гравстейне я немного поднаторел в их языке, нахватался слов. Кажется, дед меня назвал именно «сынком». Он использовал уменьшительно ласкательный оборот, который применяют в общении с детьми.
— Дед, водяники идут. Будут мстить! Развяжи, а? Ты слышишь? — крикнул я, дёргаясь в попытке освободиться. — Все погибнут… Спать нельзя!
— Тише, тише, родной… Эй, мамки! Несите мне мою настойку. Знал бы я тогда… старый дуралей!
Через минуту в рот потекло что-то холодное. Оно словно заморозило нёбо, а с ним холод передался горлу. Потом ниже… Вскоре застыло всё моё тело, даже разум и тот оцепенел.
Горит посёлок… весело потрескивает дерево…
— Стой! Стой! — закричал кто-то сзади. — Это уже зверство!
— Отойди отсюда, — прорычал я.
Оглядываюсь: один из пленных людей… лицо расцарапано, взгляд испуганный… глаз вытек…
— Лучше поищи лодки, — говорю ему. — А они пусть знают: люди — не домашний скот! С нами так нельзя!..
— Спи, сынок, — услышал я голос деда. — Демонам тоже надо отдыхать…
— Каким демонам? — выдавил я из себя вопрос.
— Твоим, мой родной. Твоим…
2
Руки трусились так, словно я только что из проруби вылез. Всё тело ломило… Сейчас бы полежать…
Плохо мне что-то. Ой, как плохо… муторно…
Напротив меня стояла высокая черноволосая эльфийка. Её голубые эфирные крылья медленно колыхались из стороны в сторону.
— Н-да! — произнесла она явно недовольно. — Это теперь называется так?
— Как? — не поняли гибберлинги из «ростка» Угрюмых.
— Я просила привести его в порядок. А вы гляньте на это… это…
Дальше эльфийка замолчала, не находя подходящих слов.
— Какой уж есть, — донеслось ей в ответ.
— Да его трусит, как законченного пьяницу!
После этих слов меня стало трусить ещё сильнее. Мысли в голове мутные, нечёткие…
— Эй, Бор! — донеслось от эльфийки.
И чего им всем от меня надо?
— Ты ходить-то можешь? — снова спросила она.
— Иди сама! — вырвалось у меня. — И знаешь куда?
Не скажу, что от сказанного мне полегчало… Пусть буду грубияном, пусть неучтивым человеком, но лишь бы они все от меня отстали.
— Ого! Ещё и кусается! — хмыкнула эльфийка. — А воняет-то как! Фу!
Она заткнула носик тонкой ладошкой. Ткань слегка сползла с руки и я увидел тончайшую сеть татуировок. Некромантка, что ли?
Холодное промозглое утро. Что я тут делаю? Мне бы отлежаться денёк, хлебнуть бы эля для того, чтобы придти в норму…
— Чего надо? — снова подал голос я. — Тут разве рынок?
— Почему рынок? — не поняла эльфийка, щуря взгляд.
— Да думаю, что меня тут продавать собрались. Оценивают… Воняет им, видите ли! Иди в хлев, там запахи получше.
Угрюмые весело хмыкнули. Они вдруг живо откланялись и пошли восвояси. Своё, мол, дело мы сделали, а дальше уж ваша забота. И я остался один на один с эльфийкой.
Она снова зажала тонкими белыми пальчиками нос и подлетела ближе.
— Меня зовут Кристина ди Дазирэ…
— Оч-че-ноп-прит-тно, — процедил я, клацая зубами.
Трусило меня весьма сильно… Короче! Чего тут стоять, реверансы разводить?
Я развернулся и побрёл прочь.
— Эй! Что это значит? Стоять! — последнее слово она так громко крикнула, что я думал моя голова сейчас треснет.
Живот скрутило, к горлу подполз тошнотворный ком и я стал блевать прямо на снег… И чего я там вчера такого съел?.. Или выпил?