— Мне нужна твоя задница, сестричка.

— Вся семья вскладчину оплатила тебе твою чертову учебу в Польше — и все лишь для того, чтобы ты наконец уехал и оставил меня в покое!

— Ну да, ну да…

— Ты хочешь затрахать меня до смерти?! — кричит она, но ее голос глухо обрывается.

Не веря собственным ушам, я на цыпочках подхожу к щели между дверью и косяком. Вижу, как мой муж, стоя на полусогнутых ногах, сзади входит в собственную сестру, прижатую под тяжестью его тела к старому деревянному столу. Затем он тянется в сторону, окунает руку в стоящую рядом бочку с оливковым маслом, смазывает свой член и пробует еще раз, издавая при этом нечленораздельные животные звуки. Длинные волосы девушки рассыпаются по спине, она пытается защищаться, но ее руки не достают до его торса, а стройные ноги, не находя опоры, судорожно дергаются в воздухе.

— А-а-а-а… — слышу я ее плач, напоминающий жалобное скуление.

— О-о, хорошо, вот теперь хорошо, вот это я понимаю… — Ахмед близок к разрядке. — Славная девочка, вот так, вот так… — Жирной рукой он гладит ее густые черные волосы.

Еще один резкий толчок — и он всем телом падает на хрупкое тело Самиры. Через мгновение, удовлетворенный, он выходит из нее и, снова наклоняясь над столом, тянется к бочке с оливковым маслом, вылавливает оттуда черный плод и с наслаждением съедает.

Не дожидаясь, пока меня здесь застанут, я, словно бешеная, бросаюсь бегом вверх. Сердце колотится, мысли в беспорядке. Вбегаю в спальню, запрыгиваю в постель, с головой накрываюсь одеялом и застываю от ужаса и отвращения. Не знаю, как мне это пережить. Многого могла я от него ожидать, но такого… Впрочем, почему бы и нет? Боже мой! А знаю ли я его, моего собственного мужа?..

Теперь я не сплю по ночам и почти каждый раз слышу тихие крадущиеся шаги своего супруга, который отсутствует около часа или немногим более. Разумеется, я ни о чем его не спрашиваю и делаю вид, будто сплю. Днем хожу как в воду опущенная и стараюсь не встречаться с ним взглядом — я не в состоянии смотреть ему в глаза.

Значит, это у него началось еще до отъезда в Польшу. Но ведь теперь, как и говорит Самира, у него есть я, его жена, с которой он может искать наслаждений! Видимо, я ему больше не нравлюсь, он меня не хочет; должно быть, я постарела, растолстела, стала для него обыденной, будничной… От этих мыслей мне становится еще грустнее. Зачем я только согласилась остаться здесь? И что теперь делать? Какая же я алчная дура! Соблазнилась фермой, думала, буду госпожой, землевладелицей… А получила что? Дерьмо, завернутое в красивую цветную бумажку. И в это дерьмо я вступила сама, по своему же собственному желанию.

Рано утром после очередной бессонной ночи я иду в сад — подышать свежим воздухом. В углу, в тени, у длинного каменного стола замечаю Самиру. Поколебавшись минутку, я все же направляюсь к ней. Она сидит в мягком пляжном кресле; на коленях у нее толстая книга, но взгляд блуждает в пустоте. Выглядит она скверно: на посеревшем лице — ни следа обычного румянца, глаза опухли. Волосы она гладко зачесала и заколола в скромный пучок. Одета девушка нетипично для себя — не в современном европейском стиле, а традиционно, по-арабски: на ней длинное серое платье. В нем она похожа на монахиню. Весь ее вид говорит о немощи и бессилии.

— Привет, Самирка. — Мне невыносимо жаль ее и стыдно перед ней за моего мужа.

— Блонди… — слабым голосом произносит она.

Я присаживаюсь около нее и беру ее ледяную руку в свою ладонь. Мы пристально смотрим друг другу в глаза: она — как затравленный, смертельно раненный зверек, я — с грустью и состраданием. Мы понимаем друг друга без слов, молчание не тяготит нас — мы поддерживаем друг друга уже тем, что сидим рядом, рука в руке. Две несчастные женщины, обе попавшие в безвыходную ситуацию.

— Салям! — В сад бомбой влетает Малика.

Она окидывает нас изучающим взглядом. Становится перед нами и поджимает губы. Затем осторожно и нежно, словно мать, гладит Самиру по волосам. Приподнимает ее подбородок и с болью всматривается в осунувшееся личико.

— Ладно, — говорит она, опершись обеими руками о стол. — Самире нужно готовиться к защите, а поскольку здесь у нее нет для этого ни возможности, ни условий, я забираю ее к себе.

От удивления я делаю глубокий вдох и согласно киваю.

— Что-то не так, Блонди?

— Все в порядке. Идеальное решение.

— Будем откровенны: временное. — Малика разворачивается и быстро идет к дому. — Бегом, девчонки! Собираем вещи. Время не ждет.

Мы в ту же секунду бросаемся вслед за Маликой, без лишних слов хватаясь за наше последнее спасение. Всего через пять минут все вещи Самиры упакованы в коробки и чемоданы и снесены в багажник изящного служебного автомобиля.

— Теперь ты держись, малышка Блонди, — говорит на прощание Самира.

— Такова жизнь… — Малика с горечью кривит губы. — Но мы справимся, правда, Дот?

Не дожидаясь моего ответа, она садится в машину и трогается, а я остаюсь одна в облаке пыли.

После этого вмешательства старшей сестры Ахмед в тот же день пакует чемоданы и уезжает. Куда он едет и надолго ли — неизвестно. Что ж, он-то не обязан ни перед кем отчитываться и ни у кого спрашивать разрешения.

— Привет, Блонди, — слышу я в трубке серьезный голос Малики. Что же такого случилось, что она обо мне вспомнила?