– Она потеряла слишком много крови, – произнес незнакомый женский голос, отдававшийся эхом. – Вся в крови. Вряд ли она справится с этим.

– Не думаю, что это ее кровь, – ответил мужской голос.

Тана вытянула руку и коснулась пальцами холодных стальных прутьев. Она не понимала, где находится. Пахло сыростью и камнем, как в подвале. «Открой глаза», – приказала она себе, но у нее не получилось.

– Эй, кто-нибудь! – закричала Валентина. – Ей действительно плохо! Кто-нибудь, пожалуйста!

Снова придя в себя, Тана обнаружила, что лежит на большой кровати в тускло освещенной комнате. Рука была пристегнута наручниками к медному изголовью, в вене торчала игла, подсоединенная длинной трубкой к пакету с прозрачной жидкостью, который висел на крюке для картины над прикроватным столиком. Саму картину в позолоченной раме кто-то снял и прислонил к стулу.

У Таны болело все тело.

– Когда ты в опасности, все обретает особую ясность, не правда ли? – тихо сказал Габриэль тоном, который заставил ее вздрогнуть. Он сидел в кресле рядом с туалетным столиком. Его лицо скрывалось в тени. – Лишнее как будто исчезает. Опасность становится страшным наркотиком, но мне нравится эта ясность. А тебе?

Они были знакомы всего неделю, и бо2льшая часть того, что Тана о нем знала, казалась чудовищной, но, увидев его, она вздохнула с облегчением и расслабилась. Она знала, что не должна так себя чувствовать, ведь он был монстром, но сейчас ей очень хотелось иметь знакомого монстра.

– Что со мной? – наконец спросила она, встряхнув рукой и указав на трубку.

Неужели голос Валентины ей померещился?

– Ах, если бы в твои вены лились воды Леты [14] , – Габриэль наклонился вперед и тусклый свет, проникавший сквозь цветное стекло, упал на его губы и ресницы. Вампир выглядел одновременно и молодым, и старым. Он слегка улыбнулся. – Но, увы, ты всего лишь потеряла много крови, и тебе вводят физраствор.

– Вроде того, который люди с контактными линзами закапывают в глаза? – спросила она и тут же поняла, что вряд ли он знает, о чем речь.

Габриэль поднял ее сумочку, которая лежала рядом с кроватью, и слегка потряс:

– На случай, если ты беспокоилась… Все на месте.

Она кивнула:

– Спасибо. Хотя, судя по всему, вряд ли я смогу воспользоваться меткой.

– Надо было позволить мне съесть ее. Там, на парковке, – Габриэль поднял брови.

Это рассмешило Тану. Особенно его тон, в котором было ожидание, что она поймет и саму шутку, и то, что он шутит. Ей было бы проще смириться с тем, что ей легко и приятно в его обществе, если бы он сам хоть немного чувствовал то же самое.

– Все не так плохо, – сказал Габриэль, подошел и сел на край кровати. Он посмотрел на свою руку, лежащую поверх одеяла, и его лицо стало серьезным. – Ты моложе, чем был я, когда обратился, и гораздо лучше умеешь приспосабливаться. Ты будешь очень хороша.

Какое-то время Тана пыталась понять его слова, а потом догадалась: ему известно, что она инфицирована. Люсьен видел ее схватку с Полночью, а значит, и Габриэль тоже. И он не мог не заметить следов укуса у нее на шее.

– Я не собираюсь становиться вампиром, – она сказала это с уверенностью, которой у нее не было.

Тана вспомнила, как мать выла в подвале, просила крови, готовая вонзить зубы в руку собственной дочери. Вспомнила, как Эйдан бросился на нее в доме у Лэнса, когда она освободила его от кляпа. А что сама она будет делать, когда инфекция проникнет глубоко в мозг и не останется ничего, кроме жажды крови и готовности пойти на что угодно, лишь бы ее получить? Когда Холод окончательно поглотит ее и пропитает насквозь, она будет кричать, умолять, угрожать, чтобы ей дали крови.

Глаза начали наполняться слезами, и ей пришлось моргнуть, чтобы они отступили.

– Тана… – беспомощно сказал Габриэль.

– Чье ожерелье ты мне дал? – спросила она, вытирая глаза свободной рукой. – Люсьен его узнал.

– Когда-то оно принадлежало моей сестре, – ответил он тихо, и Тана подумала, что, наверное, это не вся правда. Потом он улыбнулся. – Но Катя давно умерла, так что мне незачем его хранить, ведь я его почти не ношу.

– Почти не носишь? – сказала Тана. – Готова поспорить, гранаты тебе идут.

Он рассеянно улыбнулся, погрузившись в мысли о прошлом. О чем бы он ни думал, воспоминания смягчили его черты, и теперь его лицо выглядело совсем юным.

– Ожерелье было на ней в Париже в тот день, когда она познакомилась с Люсьеном и Элизабет в салоне одной оперной дивы на Монпарнасе. Пришлось притворяться, что мы пьем шампанское. Думаю, Люсьен узнал ожерелье потому, что весь вечер пялился на шею моей сестры.

То, с какой искренней теплотой и непринужденностью он произнес это, заставило Тану поверить, что Люсьен, а возможно, и Элизабет, действительно когда-то были его друзьями. Тана задумалась: что они чувствовали, видя перед собой простирающуюся вечность – бесконечную череду ночей? Наверное, ощущали себя могущественными ангелами, глядящими на мир сверху и решающими, кому жить, а кому умереть. Ей нравилось думать об этом, несмотря на то что тело было измучено усталостью.